— Иду в Равни-Рыт.
— Что-то уж больно рано ты. За каким же делом?
— Ищу место учителя. Далеко до села?
— Да еще часика два пути. Какое место, говоришь, ищешь?
— Я учитель, вольнонаемный… Из нештатных учителей, которые учительствуют там, где найдут себе место. Слышал я, в здешних селах поувольняли учителей?..
Крестьянин опустил поводья, и одна из лошадей тронулась с места.
— Тпру, Арап! А, да, было, было, — сказал он. — Значит, ты по учительскому делу? А сам откудова?
— Из горнооряховского края.
— Да ну? Неужто пеши дошел сюда?
— На попутной повозке — ехал от шахты. Там у меня брат.
— Это дело другое, а то, как рассказываешь, можно подумать — ты через Фракию шел!
— Я ездил в Софию выправлять себе документы. Подвезешь?
— А чего ж не подвезти!
Кондарев устроился на узкой доске, застланной дерюжкой, и сразу же почувствовал запах свиньи.
— Что везешь? — спросил он, видя, как в повозке что — то шевелится.
— Да купил вот чудище это! Супоросная. Намыкаюсь с ней, — сказал крестьянин.
В повозке и вправду была свинья. Из дырявого мешка торчало ее рыло. К чеке телеги был привязан конец веревки, которой свинья была опутана поверх мешка. Как только повозка тронулась, свинья захрюкала и начала метаться.
— Ну-ка, приятель, тебе все равно делать нечего, держи веревку, чтоб она нам не учинила какой пакости, — предложил крестьянин.
Потом он попросил у Кондарева закурить и, сунув сигарету в угол рта, так развеселился, что стал рассказывать, как покупал свинью у Московца и как с вечера выспался в кошаре, а потом, чтоб не терять день, тронулся после полуночи в обратный путь.
— Хорошо, что я тебя встретил, все не одному ехать. Говорят, теперь тут, в горах, лесные птички завелись, — заметил он, усмехаясь в темноте.
Огонек сигареты освещал только рыжеватые усы крестьянина, торчащие как колючки, да кончик носа с горбинкой. Продолжал шуметь дождик. Бурка запахла мокрой шерстью, все противнее воняло от свиньи. Шоссе вилось среди букового леса, и впереди ничего не было видно.
— Значит, хочешь получить место Николы Кынчева? — снова заговорил крестьянин. — Брат его — земледелец, притом кметом у нас был, вот их и уволили обоих.
— Я с ним не знаком. Просто узнал, что в здешних селах было уволено много учителей.
— Да, верно. И выглевского учителя тоже уволили. Теперь в горах действуют… Вот ты, приятель, говорил, что был в Софии, как ты понимаешь эти дела?
— Какие дела?
— Да все, что творится нынче. В прошлом году Стамболийский сказал царьку нашему: пущай себе царствует, а сам он простым народом управлять будет. У меня это как-то в голове не укладывалось, вона что и получилось. Спихнули его, власти лишили силком, а потом и зарезали.
— Народ его поддерживал, — заметил Кондарев.
— Народ — стадо, под палкой куда хочешь пойдет.
— Палка — это не все. Есть же у него и свои интересы.
— Так-то оно так, только ведь у кого каравай, у того и нож есть…
— А ты с кем?
— Я? Считай, дома я: с женой своей и ребятами.
Крестьянин нагловато поглядел на него, и Кондарев успел различить черты его лица, не бритого, наверно, с неделю. На вид ему было лет сорок. Узловатые руки подергивали вожжи, и мелкие лошадки с лоснящимися от дождя спинами трясли задами.
— А где ж ты служил, браток? — спросил Кондарев.
— В пятой дивизии.
— У Гевгели?..[121]
— А га.
— Как же ты вернулся с фронта?
— Да как разбили нас на Каймакчалане,[122] мы сразу же повернули оглобли и домой. Вот по сю пору и верчусь, словно пес по загону.
— Значит, рассчитываешь только на себя?
— Один господь бог над нами да черная земля под ногами.
После мыслей, с которыми он проснулся под дубом, среди векового букового леса, последние слова крестьянина прозвучали с отчаянной и мрачной силой. Кондарев почувствовал, как сердце его больно сжалось. «Так вот он какой — народ, душу которого я так хочу понять… Как же одинок он был на свете, как забыт остальными народами в пору своего неслыханного рабства, ежели так страшно выражает состояние своей души: «Один господь бог над нами да черная земля под ногами!» Да ведь это же отчаяние, самое безнадежное отчаяние и мрачная мистика…»- в каком-то упоении размышлял Кондарев, слушая сквозь дребезжание повозки, наполнявшее бодрыми веселыми звуками буковый лес, что говорит ему крестьянин. «О чем он говорит?»- вдруг вздрогнув, подумал он и с трудом оторвался от своих мыслей.
То было размышление вслух перед незнакомым человеком, когда в виде вопросов высказывались самые сокровенные думы: раньше хоть можно было понять, что и как, а теперь ничего не поймешь; говорят, будто деньги снова упадут в цене, а коли так, то поднимется в цене земля и зерно — его темный разум, дескать, так понимает, — а ты ученый, ты, должно быть, получше разбираешься во всей этой чертовщине… Только ведь вы, учите* ля, ничего не смыслите в торговых делах, а торговец хоть и смыслит, да не скажет. Теперь ежели у кого водятся деньжата, он должен покупать, а не продавать… А не слышно ли чего такого в Софии? Ох, и сукины же сыны сидят в банках — только и знают, что облапошивать нас с этими левами — разве простому человеку разобраться что к чему!..