— Я нарисовал схему наступления, рассчитал время и расстояние. Завтра при свете можешь ее рассмотреть, — сказал Кондарев, вынув из внутреннего кармана куртки несколько сложенных листков бумаги. — План хороший, и надо его выполнять в точности, иначе наша акция в городе неизбежно провалится.
Ванчовский положил бумагу себе в карман.
— Сколько километров до этого села? — спросил он.
— По тропинкам отсюда самое большее пятьдесят. Тебе надо будет отправлять людей постепенно, партиями. В Минде всего два жандарма и один полевой сторож, поскольку село отдалено от района действий нашего отряда. Пусти вперед Йовчо Д об рева, он ведь из этого села. Пускай распространит слух, что вы собираетесь напасть на общину.
Ванчовский озабоченно потер лоб.
— Голодный медведь в пляс не пойдет. Прежде всего надо раздобыть хлеба, и притом не позже, чем сегодня ночью. Разве голодным одолеть такое расстояние? А нашим людям в селах сообщено уже о пароле?
— Со вчерашнего дня я только этим и занимаюсь.
Расспросив Кондарева обо всем поподробнее, Ванчовский сказал уже совсем другим, деловым тоном:
— Я посмотрю план, но даже если и обнаружу в нем какой изъян — менять его уже нет времени. Весь вопрос в расчетах. Возможно, они и верны, Йовчо знает местность — он скажет свое слово… Относительно сел гарантирую, что же касается города — сомневаюсь и в правильность вашей тактики не верю. При такой тактике могут повториться ошибки девятого июня. — Он помолчал и добавил: — Тяжко мне думать о матери и сестре. Говорят, заколотили дом и ушли в Голямо-Шивачево, к дядьке. Нет им жизни в Выглевцах. Если мне попадется этот поручик Балчев, я ему все кишки выпущу… Пойдем-ка к моим ребятам, а то уже светает. — Ванчовский встал и повел его к лесу.
— Эй, что вы там делаете? — тихо окликнул он кого-то, когда они вошли в чащу.
— Эта бутылка наделала беды, — ответил хриплый голос.
— Неужели выпили ее?
— Выпили, теперь вот у них понос.
— Уши пообрываю! Где Моско?
— Он их и подбил. Первым отпил, — * сказал вышедший из-за деревьев парень.
Вслед за ним появился коротышка, застегивая на ходу штаны и виновато улыбаясь. Он подошел к Ванчовскому и приставил к ноге свою длинную винтовку, доходившую ему до макушки.
— Не могли удержаться, — сказал он. — Разве мы знали, что так получится? У меня желудок такой — #9632; камни переваривает…
Кондарев долго не мог понять, о какой бутылке шла речь. Оказалось, Моско нашел на заброшенной лесопилке бутылку с уксусом и растительным маслом. Эта смесь, которой горцы приправляют печеный перец, испортила желудки трем из пяти парней, сопровождавших Ванчовского.
Кондарев считал свою миссию законченной и хотел уходить, но Ванчовский решил иначе. Он послал Моско и еще одного парня к Нишкову, взять лошадей и ехать в Симаново за хлебом. Кондарева же оставили подремать в шалаше, откуда Нишков потом должен был препроводить его к какому-то крестьянину-единофронтовцу.
15Дороги были пыльные, леса поблекли, небо побелело. Русла рек, похожие на скелеты громадных ископаемых, щерились камнями, и отовсюду веяло усталостью земли. Миновали те добрые дни, наполненные счастьем и спокойствием, когда Костадин раным-рано выходил во двор и вместе со свежим утренним воздухом ощущал добрый, веселый ритм наступающего дня, когда весь мир казался ему ясным, хорошо устроенным на радость всему живому. Миновали праздники, когда надевали все новое, шли в церковь, чтобы вернуться оттуда с просветленной душой, пообедать всей семьей, порадоваться чисто выметенному двору, алым розам, цветущим у ограды, а после обеда отправиться с Янаки косить и к вечеру вернуться домой по реке в теплых сумерках с полной торбой свежей рыбы и мокрым неводом в переметных сумах. Казалось, никогда уж не вернуться тем дням, когда он вдыхал аромат земли и слушал сладостную тишину среди кипящей вокруг жизни, когда о чем бы ни подумал — открывал для себя новую радость: радость жатвы, сбора винограда, осенней пахоты, наступающей зимы и ко всему — ощущение будущего счастья с любимой женой.
Любимая жена теперь сидит дома, на сносях, налитая, как зреющая гроздь винограда, — самоуверенная хозяйка его дома, успевшая подчинить своей воле всех. Каждый день или сама отправляется в гости, или приглашает гостей к себе — Антоансту Христакиеву, Даринку, госпожу Кантарджиеву, каких-то офицерских жен, — и тогда Цонка с детьми не смеет даже носа показать в гостиной; свекровь ее, однако, блаженствует: как же, в ее доме собираются такие дамы, высшее общество! Она варит кофе, приносит сладости, жарит, печет разные печенья, а Райна, как сирота при мачехе, кипит от раненой гордости и от пренебрежительного отношения к ней ее красивой невестки. Манол тоже загордился, авторитет его в городе растет. Не зря он тратил деньги на какую-то газету, не зря свергал власть земледельцев в Тырново, добывал ружья и патроны. Теперь мельница его работала вовсю и с раннего утра на ее просторном дворе теснились воловьи упряжки и повозки; стаи воробьев чирикали на незаконченной кровле, среди людского гама и грохота машин. Но довольствоваться этим он не собирался — бог знает, что еще созревало в его голове. К оста дин слыхал на винограднике, что брат его предложил общине электрический ток для освещения города и интересовался завещанием покойного доктора Я накиева, оставившего большую сумму на сооружение электростанции. Эх, согласись они на какое-нибудь товарищество на паях, запустил бы наш Манол руку в докторово золото! Он свое дело туго знает…