Но между этими связями, знакомствами и разбоем Манола нет особого различия. Почему его беспокоит их ссора с Миряном, ведь Манол уплатит ему за участок, занятый под мельницу? Надо было думать, когда подписывал договор… Христина не хотела понять, что Манол нарочно уничтожил маленькую мельницу Миряна, чтоб поднять цену на их мельницу в ущелье, и что это мошенничество. Мирян поступил необдуманно, когда, узнав, что их посаженый заступается за него, потребовал уйму денег за какой-то никудышный клочок земли! Давно уже спета песенка его мельнички, а Манол добивался постройки каменного моста через реку, чтобы, мол, облегчить жизнь крестьян из ближайших сел, которые вынуждены переезжать вброд, добираясь до мельницы. Разве это плохо?!
Эти доводы приводили его в ярость, потому что так постоянно твердил и Манол. Но в самом деле, разве плохо было бы, если б городская община согласилась брать от мельницы электрический ток для освещения города, а на деньги, завещанные доктором Янакиевым, поставить столбы, протянуть провода и прочее! Сэкономили бы деньги для другого. Почему он всегда подозревал брата только в нечестных намерениях?
Вчера Манол весь сиял, словно на сердце ему капал мед, когда Христина принялась выкладывать городские сплетни и хвалиться, с каким уважением смотрят теперь на них люди, а старуха слушала ее с упоением; позже, на кухне, она сказала Костадину: «Умница у тебя жена, голова у нее варит. Я в свое время так не умела, а отец ваш был совсем простой мужик, да и времена тогда были другие». Узнал он и о новых планах Манола: коммерческий банк и автомобильное сообщение с Тырново и Горна-Оряховицей. В этом году он собирался доставить сюда первый автомобиль, и Христина уже мечтала, как она будет ездить в нем. Ах, как досадовала она на то, что он не хочет вкладывать свою долю в мельницу и в другие затеи Манола!.. В его отсутствие она якобы представила себе даже будущее детей. Манол-то ведь ей доверяет свои самые сокровенные планы, как верному союзнику… Как самодовольно смеялась она своим низким властным смехом, смуглая шея ее подрагивала, и глаза стали влажными… «Боже мой, ежели ты так настаиваешь, я повешу старые занавески. Но пойми, ведь теперь такая мода, и я как жена имею право обставлять дом по своему вкусу…» Она считала дом своим и всячески отваживала отца, который держал сторону Костадина…
Размышляя, Костадин ожесточался все более и забыл про сон. Не только она и Манол, но и патлатая молодежь, и коммунисты, и бунтующие крестьяне — все были охвачены бесовским желанием разрушить порядок и спокойствие хорошо налаженной жизни, завещанной отцами и дедами. Новости, которые он узнал за эти два дня, были тревожными: коммунисты готовили мятеж, и правительство принимало меры. Околийское управление арестовало самых видных коммунистов города с Петром Янковым во главе, Кондарев убил какого-то кмета. «Не езжай на виноградник, мало ли что может случиться: теперь уж, наверно, нас всех мобилизуют», — предупредил его Манол. Тем более надо поскорее отсюда убраться!.. Ни за что больше не поеду усмирять!
Дом еще спал, время от времени потрескивали половицы. Костадин прислушался, чтоб по звукам понять, светает ли, посмотрел на жену, которая спала, повернувшись к нему спиной, вспомнил о ребенке, тоже спящем сейчас в утробе матери. С ним, с сыном, он был бы самым счастливым человеком на свете. Его вдруг охватила горькая нежность, он протянул руку, но не решился дотронуться до плеча Христины.
Вчера, чтобы найти себе какое-нибудь занятие и подразнить ее, он целый день перекрывал сарай. Босой, с закатанными штанинами, повязанный платком, он ползал с Янаки по старым, покрытым плесенью черепицам, подбивал доски и закончил уже затемно. Все это время Христина сновала по дому, злясь, что он не нанял человека для этой работы, а сам возится в грязи и паутине, а он разжигал в себе злобу к ней тем, что убеждал себя, будто Кондарев непременно ее целовал, и в голове его крутились те же мысли, что тогда в Выглевцах, на сеновале: с кем же он и что должен делать? Пусть она видит его в паутине, в пыли, в грязной одежде! Она брезгует им? Пускай брезгует! Он ощущал потребность злить ее, потому что страдал, и ему было даже приятно вдыхать запах гнили, мякины, приятно было присутствие Янаки, он весь отдавался работе, чтобы успокоить душу. Это возвращало его к прежней жизни и хоть на время выключало из мира, причиняющего ему боль. Во время обеда он из упрямства и к стыду Христины обедал с работником внизу, на кухне. Сказал, что у него нет времени на умывания да переодевания. В сущности, он избегал жены: пусть видит, что он презирает ее мирок, что пуповиной связан с простыми мужиками, как однажды сказала мать. Он знал, что упрямством ничего не добьешься, но иначе не мог и, ощущая свою беспомощность, искал сочувствия у самого себя. Он слышал, как Христина сказала матери, которая настаивала, чтобы та уговорила его обедать с ними: «Что делать, мама, не могу же я снять его с крыши и мыть, как ребенка. Оставьте его, пройдет это!» В голосе ее слышалась боль, но пусть помучится и она!.. Костадину так хотелось увести жену в их комнату и там открыть ей душу — может, она поймет его наконец?.. Он кряхтел, грохотал старой черепицей по черной, голой обрешетке сарая, и так продолжалось до самого вечера…