— Ты смотришь на все глазами военного, — сказал он, лишь бы поддержать разговор.
— Третьего дня мне то же самое сказал Янков: лига — кучка офицеров, а против нее — весь народ… Народ, дорогой мой, относительное понятие, это не сумма, а соотношение сил в известный исторический момент. Тот, кто решил совершить революцию, должен захватить склады с оружием. Народ сам по себе далеко еще не все, и в этом, возможно, коренится будущая трагедия в человеческой истории: народами отныне управлять будет куда легче, чем во времена аркебузов и ядер. Пей коньяк!
— Я недавно пил пиво. Как бы не захмелеть.
Кондарев поднял полную рюмку и поглядел на нее с отвращением.
— Я вижу, ты сегодня рассеян. Что-то тебя гложет. Но я не интересуюсь сердечными делами своих друзей. Правда, друзья друзей охотно посвящают меня в них, даже когда я и не прошу об этом. Ты ходил на вечер или собрался туда? Видно по костюму.
— Собрался было идти.
Чтобы скрыть ложь, Кондарев поспешил закурить.
— Ну что ж! Алкоголь — друг в беде. Ничего с тобой не станется от двух-трех рюмок. И сними ты свой пиджак, да и жилетку. Как ты только терпишь?
Кондарев выпил коньяк и поморщился. От второй рюмки его бросило в жар, и он снял пиджак, поглядывая на полуоткрытую дверь, откуда вот-вот должна была появиться прекрасная вдова.
— Эта женщина значила для меня слишком много, — тихо промолвил он.
— Эта женщина хороша, но она не для тебя, — живо возразил Корфонозов. — Поверь мне: я лучше разбираюсь в женщинах. Еще юнкером я от женщин и девчонок многое узнал. Мужчина, пока молод, должен иметь как молено больше связей с женщинами. Но в условиях нашего мещанского пуританства трудно прикоснуться даже к мизинцу какой-нибудь Рады или Пены, (ели не пообещаешь на ней жениться.
Кондарев глядел на освещенное мягким светом бледное лицо хозяина. И лампа, и некогда дорогой ковер, и это лицо, почти нежное, не будь на нем лисьего выражения, и красивые, но обветшалые диванчики вокруг говорили о прежнем благополучии и навевали какую-то приторную грусть по чему-то отжившему. Отец Корфонозова был известным торговцем в городе, а дядя — отставным генералом. Благодаря его протекции тринадцатилетнего Корфонозова приняли в основанный царем Фердинандом кадетский корпус, там мальчика воспитывали в духе избранной касты — будущей опоры престола и высшего общества. Дружба между Корфонозовым и Кондаревым завязалась года два назад, когда недавний майор вернулся в К., уволенный из армии за свой дерзкий научный труд, рукопись которого исчезла в недрах военного министерства. В своей книге он рассматривал прорыв под Добро-Поле[59] с военной точки зрения, доказывая, что причина поражения не в пропаганде коммунистов и земледельцев, а в огромном превосходстве противника и ошибках болгарского командования. Он надеялся, что его труд будет оценен как серьезный вклад в военную историю, но вместо похвалы и повышения Корфонозова внезапно уволили из армии. Озлобленный собственной неудачей и массовой демобилизацией офицеров, майор осознал свою ошибку слишком поздно. Тогда он стал изучать в университете право и вступил в коммунистическую партию.
В коридорчике послышалось звяканье чашек. Корфонозов распахнул дверь. На пороге стояла сестра с подносом.
— Порядочные холостяки не сидят в такую погоду дома и не ходят голышом, как мой брат, а веселятся в казино, — задорно сказала она, глядя на Кондарева смеющимися глазами.
— Мы прохлаждаемся коньяком. И так как мы настоящие холостяки, то ничего не потеряем, если не побываем на каком-то дурацком вечере. Входи, Дуса, не стесняйся. Даже если ты сумеешь ему понравиться, все напрасно — сердце его давно пронзил стрелой амур, — сказал Корфонозов, заметив, что сестра босая и не решается войти в комнату.
— Чего мне стесняться? В такую жару просто невозможно ходить в чулках, — ответила Дуса, покраснев.
Кондарев невольно загляделся на ее белые стройные ноги, красивую шею и вдруг почувствовал влекущую прелесть этой женщины, как будто впервые увидел ее. Он поспешно отвел глаза и сконфуженно улыбнулся.
— А теперь я закрою дверь, чтобы ты не подслушивала наш разговор, — сказал Корфонозов, принимая у нее из рук поднос и ставя его на стол.
— Если разговор зайдет о любви, как же не подслушивать, если же начнете философствовать, то и слушать нечего.
— Нет, Дуса, хоть ты и не девушка, мужские разговоры могут тебя испортить, — шутливо, но с резкой ноткой возразил Корфонозов и закрыл за ней дверь.
Он постоял несколько секунд у двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам сестры.