— Я и пришел посоветоваться. Вопрос осложняется.
Христакиев сдвинул очки на лоб и несколько минут молча курил. Никола прислушивался к его астматическому дыханию и следил за морщинами, играющими на высоком лбу адвоката.
— Из огня да в полымя, — произнес наконец Христа — киев. — Ладно, мы сделаем так, чтобы никто ничего не понял… Есть один способ. Нашим людям хочется поболтать о приезде царя. Он же не просто так заявился. С другой стороны, приехал Абрашев. Он не желает и слышать о профессоре Рогеве, потому что Рогев мутит воду и собирается здесь баллотироваться в депутаты. У Рогева одна только песня — против партий, он повторяет ее в каждом своем докладе и, как я узнал, на этих днях собирается выступить в читалище с политической речью. Если мы хотим, чтобы оппозиция в городе оставалась все такой же сильной, нужно их помирить. Ваш ужин как раз сейчас можно незаметно превратить в политическую встречу. Я напишу на листочке, кого нужно пригласить, и после обеда пришлю его тебе со служанкой, — закончил Христакиев, очень довольный своей идеей.
Николе хотелось поболтать еще, но контора вскоре наполнилась крестьянами, и он вернулся домой несколько успокоенный.
Обед прошел печально. Старики предпочли есть у себя. Даринку, ожидавшую царя, не могли утешить никакие Рогевы и Абрашевы. Хаджи Драган, узнав о намерениях сына, заявил, что его дом никогда не был пристанищем для политических проходимцев и что он не желает видеть у себя этих людей. Измученный, запутавшийся и доведенный до исступления Никола наговорил отцу дерзостей. Однако, несмотря ни на что, когда принесли от Христакиева список, две служанки были посланы в город с приглашениями, и к восьми часам вечера гости начали собираться.
4Среди приглашенных был и Манол Джупунов. Узнав от служанки, что на ужине будут отец и сын Христакиевы, профессор Рогев и какой-то отставной полковник, он твердо решил не ходить. У Хаджидрагановых наверняка опять зайдет речь об издании газеты «Слово», а Манол дал уже на это дело пять тысяч левов и больше давать не собирался. Молодому Христакиеву тогда удалось убедить его, что Народный сговор — единственная сила, способная свергнуть дружбашей. Несмотря на присущую ему подозрительность, Манол испытывал к следователю большое доверие и, принимая в расчет будущее, решил поставить и на эту карту. Манол был членом Народной партии, в которой когда-то состоял и его отец, а это еще больше связывало его с Христакиевыми, особенно с сыном. Следователь часто заходил в лавку к Джупуновым, осведомлял Манола о ходе политической борьбы, доверял ему партийные тайны, разжигая в нем дух предприимчивости.
К вечеру, однако, Манол изменил свое решение. Приезд царя возбудил в нем любопытство. Последнее время газеты много писали о действиях какого-то Конституционного блока, борьба между правительством и оппозицией все обострялась, и Манол, сообразив, что у Хаджи драга новых можно будет узнать важные новости, решил принять приглашение. Не стоило сторониться людей, которые завтра могли прийти к власти.
Он побрился массивной английской бритвой, доставшейся ему от отца, надел свежий воротничок и мягкую шляпу, которую носил только по праздникам. От бритья кожа на лице стянулась, сухо заблестела на подбородке синеватыми пятнами. В восемь часов, велев домашним ужинать без него и молодцевато поскрипывая новыми ботинками, Манол спустился по лестнице. Обеспокоенная Джупунка, которая все эти дни жила в ожидании, что Манол положит конец непорядкам в доме, попыталась его задержать, но тот только махнул рукой и вышел, даже не дослушав.
Как обычно, от нижней площади до городского сада и обратно прогуливалась молодежь. В ресторане оркестр исполнял попурри из «Сильвы». Словно кастаньетами постукивал щипцами кебапчия. Сумерки опускались на город, лениво завершающий свое скучное и жаркое воскресенье.
В зале у Хадж и драга новых шумно разговаривали приглашенные. Горела большая лампа, подвешенная к потолку на бронзовых цепях. Депутат Абрашев, в темно — синем костюме, с небрежно торчащим из верхнего кармашка белым платочком, восхищался резьбой деревянного потолка. Стройный, элегантный, с красивыми русыми усами, Абрашев походил на столичного франта, вразвалку выходящего из шикарного софийского бара. В нем сохранилось что-то по-мальчишески озорное, хотя депутату было уже за сорок. Доктор Янакиев, голова которого с зачесанными назад волосами возвышалась над всеми, с особыми нотками в голосе разговаривал с красивой, пышущей здоровьем, смуглой и темноглазой госпожой Абрашевой:
— Цари, сударыня, не имеют отцов. Ergo,[72] и адъютанты не должны иметь тестей.