Бродя по окрестностям, он как-то нечаянно попал на кладбище. Оно было в поле, далеко от села. Ходил он по этому кладбищу и вдруг наткнулся на свежую могилку. Он остановился над ней…
— Должно, здесь закопали, — подумал он. — А ну, как ежели и взаправду они от моих зерен померли! — мелькнуло у него в голове, и, круто повернувшись, он чуть не бегом бросился в поле!
Вскоре после этого он встретил как-то мать одного из умерших. При виде ее он сперва бежать от нее хотел, но раздумал и остановился.
— Агафья! — крикнул он и замахал руками. Та тоже остановилась.
— Слушай, Агафьюшка, — проговорил он голосом, полным вопля, — ты на меня не печалься, сердечная! не повинен я тут ничем… Вот те Христос — не повинен! сам ел эти зерна, — никакой ядовитости нет…
А несчастная мать осыпала его проклятиями и отошла прочь. В голову его опять закралось подозрение, что он действительный виновник этих двух смертей…
— Только и то надо сказать, — утешал он себя, — что человек я темный!
Огородников даже сна лишился… Днем еще туда-сюда, — приляжет, бывало, уснет немного, а едва наступала ночь, как с нею вместе являлась щемящая тоска. Ляжет — и тотчас же вскочит… И так-таки до самого утра бродил он бог знает где.
Однажды вечером он вздумал зайти к Фиолетову и хоть с ним отвести душу. Он купил полштофа водки и, придя к Фиолетову, молча сел за стол.
— Уж не за деньгами ли? — нахально спросил его молодой человек.
— Нет, — отвечал Огородников, — так… поговорить пришел… Тоска, брат, меня заела.
— Напрасно пожаловал, потому что я теперь спать ложусь… Да и вообще с такими людьми я и днем-то разговаривать не желаю…
И он указал рукою на дверь…
— Послушай, — проговорил Огородников, — ведь деньги твои не пропадут… Это я, точно, всего лишился, а тебе-то какая печаль?.. За что же ты гонишь-то меня?..
Но Фиолетов стоял и продолжал указывать на дверь…
Огородников молча смотрел на него и молча же вышел вон.
Выйдя на улицу, он один выпил всю водку и все-таки не охмелел! Теперь он действительно походил на зверя… Так рыщет только голодный волк, когда жалобным воем изливает свою тоску!..
В эти-то тяжкие минуты Огородников получил еще одно письмо от студента. В письме этом студент сообщал ему собранные им подробности по поводу сбыта масла, адрес агента, покупающего это масло, его условия, — и вместе с тем удивлялся молчанию Огородникова. «Я не понимаю, что с вами сделалось, почтеннейший Иван Игнатьич, — писал он, — хоть бы строчку написали! Уж не раздумали ли вы заняться этим делом? Ежели это так, то напрасно!.. Повторяю вам, что предприятие ваше может дать вам громадный барыш!»
Письмо это оживило Огородникова. Он тотчас же отправился в город к следователю. Но, придя к следователю, он опять как-то оробел, прислонился к притолке и заговорил каким-то не своим, а плаксивым тоном. Он даже чувствовал, что это не его голос, откашливался, старался переменить на свой, обыкновенный, и все-таки никак не мог. «Так уж надо, видно!» — подумал и заговорил робко:
— Я к вашей милости, ваше высокоблагородие…
— Что такое? — спросил следователь.
— Явите божескую милость… Теперича я вот из Москвы письмо получил… извольте почитать.
И он дрожавшими руками подал следователю письмо.
— Дозвольте мне взять масло, в Москву отправить…
— Это ты еще в Москву-то отправить хочешь!.. — вскрикнул следователь.
— Ваше высокоблагородие, — молил Огородников, — никакой в нем ядовитости нет…
— Чудак ты, братец! — перебил его следователь. — Масло арестовано, а ты его в Москву отправлять хочешь!.. Подожди, братец, придет ответ… Нельзя же без ответа… Надо ждать, что скажет врачебная управа, медицинский департамент…