Поначалу, разум, привыкший следовать малому, противился строчкам, как смертельно больной лекарству: горькому, но полезному телу. Буквы, словно стая ворон, гонимая ветром, пролетали мимо сознания огромной пернатой «фигой». Иван злился, но книгу не бросил, убеждая себя, что смысл, спрятанный в слове ему, наконец, откроется.
С каждой новой, прочитанной строчкой, тьма оставляла его и разум, вдруг, встрепенулся.
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук...[22]
В Ивана входило чудо. «Блин…» Почему он раньше не видел ни багрянца на листьях, ни тонкой, серебряной паутины на стеблях травы, ничего кроме ложной иллюзии, принятой им за правду, притом единственную? Он, вдруг, почувствовал себя иностранцем в родном ему языке. Отеческое слово, могучее и совершенное своей красотой, было ему не ведано. «Я – зомби, - подумал он с горечью. – Мы все – зомби». Он вспомнил слова Соломона: «Мне, например, нравятся зомби. С ними спокойнее,» - и ухмыльнулся. – «Ещё бы…» И страшная мысль посетила его: «Беги, дебил! Беги, пока ещё жив!»
Желание действовать овладело Иваном. Он быстро собрал свои вещи, взял деньги из сейфа, сверху положил книгу стихов, вышел из дома и тут же едва не упал, споткнувшись о большую игуану, лежавшую на пороге без признаков жизни.
- Будь ты неладна, - выругался он шёпотом, боясь, что кто-то увидит его и заложит. – Нашла, где разлечься. Кыш, мерзкая гадина. Пошла, пошла отсюда.
Тело игуаны не дрогнуло.
- Узнаю, кто подбросил дохлую тварь, нос сломаю.
Он, было, нагнулся, чтобы выбросить игуану в кусты, но ящерица, будто почувствовав что-то недоброе, подняла к небу голову и открыла глаза. Два маленьких человеческих глаза - голубой и светло-коричневый - с тоской смотрели на юношу. Ноги у Ивана подкосились, и он рухнул, как был с узелком рядом с чудовищем.
Рептилия была большой, около метра. Он подумал о старой игуане в коробке из московского офиса. При мысли, что и она когда-то была человеком, Ивану сделалось дурно. Между тем, несчастная тварь, как послушная сука, положила зелёную голову ему на колено.
- Пивасик, это ты?
Превозмогая брезгливость, он дважды ладонью провёл по её несуразно большой голове. Игуане ласка понравилась; не спрашивая позволения, она забралась к нему на колени да там и затихла. Иван со страхом сбросил животное.
- Слезь с меня, кто бы ты ни был.
Быстро поднявшись на ноги, юноша спрятался в доме, задыхаясь от страха и мыслей, напавших на него, роем жалящих ос. Побег отменялся. «Значит, это и есть непоправимое наказание,» - думал он, отмеряя шаги по комнате на нетвёрдых ногах. – «Бля-я-я, а я-то думал Пивасик в Москве, бухает себе на здоровье. А он, оказывается…. Дурак! Индюк тоже думал, что купается, пока вода не закипела. Если бы меня поймали… чёрт… - он представил, как его превращают в свинью и его передёрнуло. – Чёрт! Полтора года... Осталось полтора года и всё, домой, человеком. Главное - не злить колдуна. Правила — соблюдаю.... Пить надо меньше. Всё, с этого дня, ни-ни. И не злить Соломона!»
Ураган испуганных мыслей начал стихать. Шабаш закончился и утро первого мая было прекрасным. Солнечный свет успокоил Ивана. Он положил деньги и Пушкина обратно в сейф, умылся и включил телевизор.
- По меньшей мере двадцать человек погибли в результате разрушительного торнадо в американском штате Колорадо этой ночью, - испуганный диктор зачитывал последние новости. - Среди жертв стихии – трёхлетний ребёнок. Разрушительный смерч оставил после себя поваленные леса, разрушил сотни жилых домов, автозаправки и промышленные объекты. Скалистые горы закрыты для проезда….
- Вот и отметили..., - устало подытожил Иван.
Прослушав печальные новости, он вышел в прихожую и открыл входную дверь. С порога на него смотрела грустная игуана.
- Ты это… того… ползи в дом. Там разберёмся.
Пришедшему утром справится о здоровье Джону, Иван ничего не сказал. Он спрятал ящерицу в ванной и сделал вид, что только проснулся.
- Я буду звать тебя Пив в честь тебя «погибшего», - сказал он ящерице, когда куратор ушёл. – Можешь ползать везде. Только в спальне не гадь.
Отбыв положенный срок своего «заключения», Иван наведался в паб; соблюдая взятые обязательства, он заказал себе минеральной воды и стыдливо признался Кими, что был не прав. Кими его простила. Чтобы не злить Соломона, все свои накопления Иван положил на счёт в единственном в Траптауне банке, принадлежавшим «ОК».