Надо же было случиться, когда инспектор Воронежской духовной семинарии иеромонах отец Арсений совершил положенный скорбный обряд, у смертного одра появился несколько протрезвевший Савва Евтеич и произошла та жуткая картина, от описания которой позже содрогались тысячи людей. Наблюдавший ее И. И. Зиновьев так передавал ее в письме к Н. И. Второву: «Скажи, кому ты магазин отказал? — кричал чудовище-отец умирающему сыну. — Если мне, то ведь я тебя похороню с честью, как следует, под балдахином провезу… Если же нет, я тебя прокляну!» Сыпались угрозы, требования: где деньги, где ключи, где духовная?.. Угасающим голосом Иван Саввич попросил сестру «Аннушка, друг мой, отведи ты, ради Бога, от меня старика…».
Узнав, что он обойден наследством, родитель лишь взвыл у остывающего тела сына, но смолчал, однако на следующую ночь, подогретый «известным средством», ругался площадно у гроба, лез драться с де Пуле, на что тот был вынужден пригрозить полицией.
Даже одинокая и ошеломляющая кончина поэта А. В. Кольцова представляется не столь трагической, как его младшего земляка. А. И. Герцен, узнав жуткие драматические подробности смерти И. С. Никитина, писал Н. П. Огареву: «…это ужаснее Кольцова».
Похоронили автора «Руси» с честью, правда, не так торжественно, как это позже описывал М.Ф. де Пуле.
Последний приют Никитин нашел на Митрофановском (Новом) кладбище рядом с могилой А. В. Кольцова. Похороны вышли не громкие, а память народная осталась на века.
В 1911 г. в Воронеже был открыт памятник поэту.
СТИХОТВОРЕНИЯ И. С. НИКИТИНА
Есть сторона, где все благоухает;
Где ночь, как день безоблачный, сияет;
Над зыбью вод и моря вечный шум
Таинственно оковывает ум;
Где в сумраке садов уединенных,
Сияющей луной осеребренных,
Подъемлется алмазною дугой
Фонтанный дождь над сочною травой;
Где статуи безмолвствуют угрюмо,
Объятые невыразимой думой;
Где говорят так много о былом
Развалины, покрытые плющом;
Где на коврах долины живописной
Ложится тень от рощи кипарисной;
Где все быстрей и зреет и цветет;
Где жизни пир беспечнее идет.
Но мне милей роскошной жизни Юга
Седой зимы полуночная вьюга,
Мороз, и ветр, и грозный шум лесов,
Дремучий бор по скату берегов,
Простор степей и небо над степями
С громадой туч и яркими звездами.
Глядишь кругом, — все сердцу говорит:
И деревень однообразный вид,
И городов обширные картины,
И снежные безлюдные равнины,
И удали размашистый разгул,
И русский дух, и русской песни гул,
То глубоко-беспечной, то унылой,
Проникнутой невыразимой силой…
Глядишь вокруг, — и на душе легко,
И зреет мысль так вольно, широко,
И сладко песнь в честь родины поется,
И кровь кипит, и сердце гордо бьется,
И с радостью внимаешь звуку слов:
«Я Руси сын! здесь край моих отцов!»
1851
Под большим шатром
Голубых небес, —
Вижу — даль степей
Зеленеется.
И на гранях их,
Выше темных туч,
Цепи гор стоят
Великанами.
По степям в моря
Реки катятся,
И лежат пути
Во все стороны.
Посмотрю на юг:
Нивы зрелые,
Что камыш густой,
Тихо движутся;
Мурава лугов
Ковром стелется,
Виноград в садах
Наливается.
Гляну к северу:
Там, в глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится;
Подымает грудь
Море синее,
И горами лед
Ходит по морю;