Мысль о гари догнала меня версты через четыре, посреди совсем другого.
Так всегда и бывает. На фронте это удивляло меня первые полгода, а потом я привык: пока идут фронтовые будни, почти ничего не думаешь, работают только руки, ноги и глаза. И лишь потом, самое раннее на отдыхе, когда тебе вдруг привалили счастье оказаться отозванным по какой-нибудь причине в тыл, начинаешь вспоминать, думать и анализировать. А иногда вообще через несколько лет, например, в трамвае, ни с того ни с сего.
Вот так и получается та самая чёрная линза с прокалом, которую я снимал ножом на трёх памятниках и по которой ставил дату. Через пятьсот лет тут только сантиметр угля, пережжённая глина от печей, кости в яме, и по этому углю какой-нибудь аспирант будет уверенно писать: «слой пожара середины XV в., вероятно, связан с татарским набегом», и будет совершенно прав, и не будет знать ровно ничего.
А земля вокруг была прекрасной. Дорога шла вдоль Оки, то поднимаясь на боровые гривы, то падая в луга, и с каждой гривы открывалось одно и то же: пойма, старицы, ивняк, а за поймой ополья, перелески, опять ополья, и ни конца, ни края. Шла жатва. Рожь стояла хорошая, лишь местами полегшая от июльских дождей, и на полосах, согнувшись, работали серпами.
Полосы были маленькие. Вот что бросалось в глаза, когда смотришь сверху: узкие ленты сжатого и несжатого, кучками по три-четыре у деревни, и потом на вёрсты ничего. Пусто. Не лес даже, а луг, ополье, готовая земля, чернозёмный язык, и на нём никого.
Мысли разогнались сами по себе. Высев на осьминник. Умолот сам-три, сам-четыре в хороший год. Это мне известно по нашим прикидкам, по писцовым книгам следующего века, и по агрономии. Значит, треть урожая пойдет обратно в землю семенами, ещё треть на еду, остаток уйдет на подать, на соль, на железо, на попа, одним словом на всё остальное. Двор пашет столько, сколько может убрать в две руки за две недели страды, потому что рожь не ждёт, потому что серп, потому что нет ни косы-литовки, ни лобогрейки, ни МТС. Чаще всего два двора на деревню. Пять деревень на десять вёрст.
И кругом пустота. Я ехал по земле, которой было столько, что её не имело смысла считать.
Хотя нет, считать имеет смысл всегда. Сколько там площадь Восточно-Европейской равнины? Четыре миллиона квадратных километров. Ну, отрежь север, отрежь степь под саблю, отрежь всё, что не наше и никогда не будет наше в моей жизни, и всё равно остаются десятки миллионов десятин, из которых пашется, дай Бог, одна из тридцати. Целина одним словом.
Слово всплыло само, и я даже фыркнул. Целина. Три года назад оно было во всех газетах. Были эшелоны, палатки, комсомольский призыв, казахские степи и Кулунда. Только та целина была в Казахстане и Кулунде, а эта в двухстах верстах от Москвы, вдоль реки, и она не целина, она лучше: ополье, старая пашня, где до Батыя жали, и не надо ни поднимать, ни ждать, ни бояться суховея.
Хорошо, скоро я стану Иваном Третьим. Допустим. Что дальше-то?
Допустим, просто допустим, для чистоты рассуждения, что решится проблема степи. Не через двадцать три года на Угре, а как-нибудь по-человечески и раньше. И что? Вот она лежит, земля. Миллионы десятин лежат втуне. Что мне с ней делать?
Колхоз организовывать? Я даже придержал коня, до того меня развеселила эта мысль.
Ну да. Собрать всё в кучу, обобществить, поставить правление, выбрать председателя из своих же, и всё это вон там, в двух днях конного хода от степи, и без единого ствола на сто вёрст, потому что стволов сейчас в стране, дай Бог, сотня, и все в казне. Латифундию? Латифундия — это рабы, а рабов надо где-то взять, и я даже знаю где, потому что возьмутся они только отсюда.
Не выйдет ничего. Хуже: выйдет подарок. Крупное хозяйство, ровное, богатое, беззащитное, посреди чистого поля, — это склад, готовый склад людей и хлеба, и стоит он ровно до первого лета. И придут за ним не капиталисты, а идейно близкие. Вот тут я засмеялся вслух, и Фёдор даже оглянулся.
Идейно близкие. Я-то со всей своей биографией здесь кто? Классовый враг, эксплуататор, феодал, вершина пирамиды угнетения, и на семинаре меня разобрали бы за полчаса. А простой татарский всадник, скотовод, гоняющий баранов по Дикому Полю без всякой частной собственности на землю? Кочевая община, родовые пережитки, доклассовое, чистое, как слеза. Идейно близкий, то есть практически свой.