— Гонцы сказывают, тяжелеет, — ответил я честно, потому что врать ей с первого дня было нельзя, а главное бесполезно. Она кивнула, подтверждая мои мысли.
— Ты ему поклонись от меня. И скажи… — Марья запнулась, соображая, что можно передать при свекрови. — Скажи, что я здорова. И что внука ждём. Он ждать любит. Ты ему скажи, чтоб ждал.
Пусть живёт да ждёт, как сказал внизу отец.
Я стоял в маленькой солнечной горнице, держал за руки бывшую тверскую княжну и думал о том, чего не мог сказать здесь никому. Что Борис Александрович не доживёт до внукова пятилетия. Ему отпущено всего четыре года, до весны шестьдесят первого. И что дочь его преживёт всего на несколько лет.
Что ребёнок, которого она носит под сложенными низко руками, вырастет высоким, храбрым, будет ходить воеводой и умрёт тридцати двух лет от ломоты в ногах, залеченный насмерть заезжим лекарем, и лекарю за это отрубят голову на льду, и с этой смерти начнётся всё, чему я до сих пор не знаю имени.
Всё это лежало у меня в голове разобранное по карточкам, с датами и с шифрами дел. Но вполне возможно, что многое из этих знаний, я безжалостно выброшу как бесполезный мусор.
А сейчас передо мной стояла девочка и просила передать отцу, чтоб ждал.
— Передам, — сказал я. — Слово в слово.
Я посмотрел на свою мать не как сын, а как Великий князь Московский Иоанн Васильевич, сопровитель её мужа Великого князя Московского Василия Васильевича который желает остаться со своей женой наедине. Она правильно всё поняла, молча развернулась и вышла, сделав знак всем остальным и мы остались одни.
Под вечер я сошел вниз и вышел на крыльцо.
Двор жил обычной вечерней жизнью: гнали к воде коней, стучало ведро, кто-то ругался у поварни ровно и без злобы, так для порядка. Пахло дымом и рекой. Над Кремлём стояло долгое августовское небо, ещё светлое, уже не жаркое, и в этом небе, за Неглинной, всё стучали кузнецы уже реже, чем в полдень, вразнобой и устало.
Я стоял и думал над одной простой вещью.
До сегодняшнего дня мне было чем себя утешать. Я мог думать, что попал в свой материал: в век, который знаю, к людям, про которых написал две книги, а прочитал о нем вообще огромное множество различного материала. Что тут вроде как в командировке. Что обратный билет где-то есть, и даже если его нет, но думать так было можно.
Сегодня меня приняли трое. Слепой узнал меня руками. Мать сказала, что я гляжу не так, и сама себе объяснила почему. А девочка в светлице обрадовалась мне до слёз и попросила поклониться отцу.
И внезапно я понял, что знакомый мне материал не то что кончился, а проку от него будет становиться все меньше и меньше.
Утром меня ждет боярское сиденье, государственные дела, а потом дорога и полная неизвестность, потому что просто плыть по известному мне течению истории не получится. Я даже не хочу пробовать, потому что знаю, что это прямая дорога в безумие.
Глава 6
Утром пришел Челяднин, и сказал, что государь велел быть на сиденье с боярами, и по тому, как он это сказал, кланяясь ровно настолько, насколько кланяются доброй вести, я понял, что зовут меня не слушать. Слушать зовут отроков. Семнадцатилетнего соправителя, который через несколько дней уходит с поездом к чужому государю, зовут показываться самому.
Я шёл переходом и ловил себя на том, что иду на экзамен, к которому готовился много лет и который всё равно сдам не так. Я шёл на заседание Боярской думы. Так это называлось в билете на третьем курсе; так называлась книга с синим корешком, по которой я тот билет учил, «Боярская дума древней Руси», шестьсот страниц про это учреждение.
Название Боярская дума появится позже уже в моё правление. Сейчас это скорее совещательный совет при Великом Князе, которому и названия еще нет. Также как и постоянного состава и какого-либо регламента деятельности. Но я буду называть его Боярской думой, так мне проще и привычнее.
И первое, что я увидел, войдя, было то, что учреждения как такого нет. Была палата, побольше вчерашней, светлее, в два ряда окон. Были лавки вдоль стен, крытые сукном. И были люди, сидевшие на лавках так, как сидят не на заседании, а в доме, куда ходят каждое утро тридцать лет: вольно, обжито, каждый на своём, годами насиженном месте, и место это не было записано нигде, кроме как в них самих. Ни столов, ни бумаг, кроме как у дьяка в углу, у поставца. Ни начала, потому что не было и конца: это не собиралось и не распускалось, это просто было, как бывает утро. Десять человек пришли к своему князю, потому что приходят всегда. Учреждение к этой привычке допишут потом историки, задним числом, на шестистах страницах. А страной пока правила привычка.