— Брату свезёшь, — сказала она. — Наш, боровский ещё, из дому. Он знает.
Я сжал образок в кулаке. Она смотрела на меня снизу, старший сын давно её перерос, и в материнском взгляде не было ни упрёка, ни просьбы, ничего, к чему я приготовился, идучи сюда. Было хуже: матушка смотрела так, будто знала, что везу её брату племянник везет не образок и не какие-то слова Великого князя, а что-то другое. Но спрашивать не стала, и не потому, что нельзя, а потому, что сама вырастила сына и знала: не скажет.
— Не будь к нему студён, Иване, — сказала она только. — Что везешь, то вези, на то ты государев сын. А студён не будь. Он тебя из Мурома на руках нёс.
— Помню, матушка, — сказал я.
И это была правда. У меня сразу же всплыло детское воспоминание княжича: зимняя дорога, чужой полушубок и руки, которым можно было довериться. Я не лгал ей. Мне окончательно стало ясно, что в этом доме родителям лгать бесполезно: отец слышит, а мать видит, в тот момент когда переступил порог материнских покоев. Поэтому моё помню чистая правда.
Но всей правды, что везу его брату и зачем, и чем это кончится для троих детей боярских, которых ещё никто не собирался казнить, и когда отворятся угличские двери, этого не знал никто, кроме меня. На то я и был государев сын, но уже новой чеканки.
Выезжал я, если по совести, за пушечным мастером, тем, тверским, которого княжич помнил с шести лет и которому пока я один во всём этом веке знал цену. Мастер живет в Твери. А в перемётной суме, рядом с дарами тестю, теперь лежало другое: милость родному дяде, обёрнутая в отказ Великого князя, и медный Святитель Николай, которым сестра благословляла брата в темницу.
Дорога, ещё не начавшись, уже стала вдвое длиннее.
Глава 7
От матери Великой Княгине Марии Ярославне я пошел к дьяку Степану Бородатому.
Его я нашёл в казённой избе, при ларях. Он был невысок, сутул и стар для своей должности. Летописи он знал наизусть и умел выложить прецедент на любое дело за полдня. Про него говорили разное, и разное было похоже на правду. Четыре года назад в Новгороде отравили Шемяку, и повара звали Поганкой, и через кого шло дело, при дворе не спрашивали вслух.
Я велел ему подать три вещи.
Роспись рати, что ходила на Новгород позапрошлой зимой: кто вышел, откуда, сколько. Приходную и расходную книгу казны за прошлый год. Список дворовых детей боярских с окладами и кормлениями.
Он выслушал до конца, не перебивая, и переспросил только последнее.
— Список чего, государь?
— Людей. Поимённо.
— Кормленые грамоты есть, — сказал он. — Кому что дано.
— Это не то. Мне нужны люди, а не волости.
Бородатый помолчал.
— Такого нет.
— Открой лари.
Он открыл.
В ларях лежало целиком лежало все письмо этого государства, все бумаги, какие сейчас есть.
Духовные грамоты князей, деда и прадеда, с перечнем городов и волостей, кому что после смерти. Договорные с удельными и с Тверью: кто кому брат, кто старший, кто на кого не пойдёт и кто с кем выходит на службу. Жалованные монастырям и вотчинникам, с оговорками, какой суд и какая дань. Кормленые, купчие, меновные, данные. Посольские дела с ханами и с королём.
Отдельно были тетради счётного письма по сохам: сколько сох в волости, сколько с них дани.
Тут была земля. Кому она принадлежит, кто на ней сидит, и кто с неё что берёт. Тут было право, и право это писано на пятьсот лет вперёд, потому что грамота переживает человека.
А про войско не было ни строки.
Я перебрал ещё раз, медленно, уже понимая, что ищу зря. Ни числа людей, ни имён, ни того, кто с чем вышел и когда вернулся. Ни разу, ни за один год.
— Степан, — сказал я. — Позапрошлая зима. Двенадцать тысяч человек ходили месяц. Из этого не записали ничего?
— Записали, — сказал он спокойно. — В летопись.
Он снял с полки тетрадь и показал.
Ходил князь великий на Новгород, взял Русу, стоял в Яжелбицах, взял с новгородцев восемь тысяч рублей, вернулся с миром. Пять строк.
Для летописца тут было сказано всё, что бывает нужно. Кто ходил, куда, чем кончилось. Остальное не события, чтобы рассказом о них бумагу марать.
— А приход казны? — спросил я.
— У Владимира Григорьевича в голове, — сказал Бородатый, и это была не насмешка, а ответ по существу.
Я поблагодарил и вышел на воздух.
Вечером я сел считать, и считать пришлось по памяти, как всё и всем тут.
Своей памяти, впрочем, у меня на это хватало.
Всей силы в Московской земли двенадцать тысяч конных. Двор государев с послужильцами две с половиной. Бояре и служилые князья со своими дворами четыре с половиной, и это главная масса. Городовые полки еще две, удельные полторы. И царевичи со своими, самое большое до до тысячи.