Двенадцать тысяч. Это не мало. Столько не выставит ни Тверь, ни Рязань, ни Новгород.
А вот Казимир выставит. Втрое против нашего, если поднимет всё. Только поднимать он это будет год, а то и дольше. У него две страны под одной шапкой, и войска в них тоже два, на особицу. Польские паны рядятся на своих съездах, литовские на своих, и каждый решает отдельно, идти ли ему. Пока они договорятся, лето кончится.
Вот в этом и вся моя удача, и понимаю её тут я один. Будь у соседа настоящее единое государство, шансов у меня не было бы никаких. А так лет десять точно, а скорее и поболее.
Дальше начинается то, из-за чего это число ничего не стоит.
Собрать все двенадцать можно один раз в год, зимой. Зимой татарин не ходит, берег пустой, конница вся свободна. Так и делали позапрошлой зимой, и потому Новгород взяли за месяц, санным путём, без наряда.
Летом такого сбора нет и быть не может. Летом три тысячи стоят на Оке от большой воды до Покрова, а остальные жнут. Три тысячи составляют четверть силы. Три четверти в поле и правы, потому что если они не сожнут, зимой не будет ни войска, ни двора, ни меня.
Кормится всё это само. В походе по чужой земле корм берётся с чужой земли, и казна не тратит ни денги. Дома всё наоборот: свои волости объедают за две недели. Отсюда простая вещь, которую тут знает каждый и никто не считает нужным произносить. Война здесь дешевле мира. Стоять на своём берегу разорительнее, чем взять Русу.
И платят тут не деньгами.
Позапрошлой зимой Басёнок с Карамышевым взяли Русу с ходу. Добра вышло столько, что больше половины рати воеводы отпустили домой с обозом на другой день. У них осталось человек двести, детей боярских, своих. Наутро пришли новгородцы, и держали их эти двести.
Двести из пяти тысяч.
Никто в этом не увидел ничего дурного. Ни воеводы, ни отец, ни сам Басёнок. Взяли город, взяли добычу, добычу отправили, а кто остался, тот и дрался. Порядок вещей. А я вижу приговор.
Вины отдельного человека тут нет. Служилый служит за землю, за честь и за добычу. Добычу взял, уложил на воз, и дело его кончилось. Держать его дальше значит перевести службу в неволю, а неволи здесь ещё нет, и вводить её я не стану.
Но войско, которое расходится по домам на другой день после удачи, годится ровно на один удачный день. Им нельзя занять землю и удержать её. Нельзя сесть под городом и сидеть до конца. Нельзя пройти вторым переходом туда, где добычи уже не будет. Всякое большое дело кончается в тот час, когда нагружен обоз.
Значит, из двенадцати тысяч в любой день года мне принадлежат двести человек. Вот с этого места и надо начинать.
Владимира Григорьевича Ховрина пришёл ко мне в тёмном платье, без единой цепи. Богатейший человек города одевался беднее любого из вчерашней думы.
Род его сурожский, из Кафы, в Москве с дедовых времён. Боярин, который торгует. Такого больше нет ни у кого, и никого это не смущает, потому что деньги он давал в усобицу и давал вовремя. Каменную церковь поставил на свои и строил ещё.
Я сказал ему задачу без предисловий.
— Тысяча человек. Служат круглый год, дома не сидят, хозяйства не имеют. Едят с казны, одеты с казны, оружие и кони с казны. Считай.
Он не удивился и не стал спрашивать, зачем. Взял с моего стола церу (вощёную дощечку, на ней тут считают наскоро) и придвинул к себе.
— Хлеба человеку четверти три в год, — сказал он. — Овса коню больше. Соль, крупа, рыба в посты. Это хлебом, из волостей, и это ещё полбеды.
— Деньгами считай.
— Деньгами платить придётся, коли он не пашет и кормления не имеет. Мало не дашь: уйдёт или начнёт брать по дворам. Много не дашь: не из чего. Рубля три-четыре в год человеку.
— На тысячу считай.
— Три-четыре тысячи рублей, — сказал он ровно. — Каждый год. Одними деньгами, без хлеба и без железа.
Он положил стило.
— Государь. Выход в Орду мы платим не всякий год, а этим платить надо всякий.
Больше он ничего не сказал. Ни что это невозможно, ни что я молод. Назвал цену и замолчал, и в эту минуту я понял, почему Ховриных держат при казне второе поколение.
— Новгородские восемь тысяч ещё целы?
— Разошлись, — сказал он. — На выход, на постройку, на выкуп полона. Государь, они разошлись в тот же год.
Я это знал и спрашивал не за этим.
Один зимний поход дал казне больше, чем годовая дань Орде. Всё, что я собираюсь делать, дохода не даёт ни рубля. Тысяча не берёт добычи, она стоит и учится, и всякий её год будет чистый вычет.