Иван Васильевич всё это разумел не хуже своих воевод. И воеводы ему всё это сказали, осторожно, как говорят с семнадцатилетним, но который уже завтра станет твоим государем.
Но есть разумение, а есть кровь.
Кровь говорила простое: там, за пятнадцать вёрст, татары сейчас вяжут русских баб и режут русских мужиков. Его людей, тех самых, кому обещано, что Великий Князь и сын его оборонят. И если сын Великого Князя отсидится в стане за полтора десятка вёрст от такого, какая цена тому обещанию? И ещё проще говорила кровь, совсем уж без слов: семнадцать лет, лето, конь под седлом, сотня лучшей конницы бере́га стоит, смотрит и ждет что скажет княжич.
— Седлать, — коротко приказал Великий Князь.
И стан выдохнул: весело, зло, в сотню глоток, которые этого слова ждали.
Вышли, не мешкая, оставив при стяге малую сторожу. Впереди гонец, показывать дорогу, за ним Иван с ближниками, следом сотня с кованой конницы, на рысях, в летних сумерках, что в июле не темнеют до конца. Успеть было можно: татары с полоном быстро не ходят, а до перелаза, которым они полезут назад, от Каширы ближе, чем от разграбленных деревень.
Может иной и отсиделся бы, дело-то малое. Но не трус наследник. И кровь в нём молодая.
Их увидели с холма над поймой в тот самый час, когда июльская ночь наконец сдалась и по-над Окой пополз серый предрассветный свет.
Татары шли к воде. Ватага растянулась по луговине неровной цепью: впереди и по бокам шли конные, посередине полон. Десятка три пеших, связанных по рукам, гнали скорым шагом, подхлёстывая: бабы, подростки и всего несколько мужиков. Позади вьючные лошади с награбленным и небольшой табунок угнанной скотины, которую скорее всего бросят: скотина через реку не пловец. До перелаза им оставалось с версту.
Шли скоро, но не бежали. Ночь съела погоню: сотня каширских прошла её на рысях, стороной от шляха, по балкам. И теперь стояла там, где татарам меньше всего хотелось бы их видеть: между ватагой и водой, за гривой ивняка у самого перелаза.
Иван смотрел из-под руки, и сердце у него стучало где-то в горле, но не от страха, он это ясно про себя понял, а от того, что всё было правильно. Успели, перекрыли татарам путь отхода, и волчата теперь сами ползли в пасть.
Голова его дворовых, старый Фёдор, тот, что ходил ещё с его отцом на Шемяку, шепнул, наклонясь с седла:
— Как первые полезут в воду, тут и ударим. Половина в реке, половина на берегу, полон бросят. В самой воде их надо бить, княже.
Разумно. Так и делалось всегда: подпустить, дать втянуться в переправу, разрезать ватагу рекой надвое, и топить ту половину, что в воде, пока береговая мечется при полоне. Иван кивнул и в ту же минуту всё пошло не по-писаному.
То ли ветер довернул и татарские кони почуяли чужих, то ли у кого из своих звякнуло железо, то ли передовой татарин просто был старым и битым волком, но передние всадники ватаги вдруг стали. Один вскинулся в стременах, глядя на ивняк и протяжно гортанно крикнул.
И ватага разом рассыпалась, как рассыпается ртуть: полон и вьючных бросили на луговине, и сотня всадников, ломая строй, пошла не к перелазу, а веером, вдоль берега, в сторону.
— Ушли-и! — зло, тонко крикнул кто-то в ивняке.
— Не ушли, — сказал Фёдор. И уже не шёпотом, а в голос, страшно и весело скомандовал. — По коням дело! Княже держись за мной, серёдкой! Крыльями — обходи-и!
И грива ивняка взорвалась конницей.
Иван пошёл в атаку вместе со всеми, серёдкой, при Фёдоре, как было сказано. Мог не пойти. Никто бы слова не молвил: княжичу довольно и того, что привёл. Но не для того он столько верст ночью на рысях шёл, чтобы с холма смотреть.
Первого он снял луком: на скаку, как учили с семи лет, как дышал. Татарин уходил вдоль берега, привстав в стременах, и стрела взяла его под лопатку. Снял его, аки ворона с ветви, и тот мешком свалился под копыта своего же коня. Второй вывернулся сбоку, из-за ивняка, и Иван его достал саблей, наотмашь, не думая, рука сама сделала всё, что надо. Хрястнуло и это было последнее, что в том бою вышло по-задуманному.
Потому что третий тать по своей татевской натуре дарил не в Ивана, а в коня.
Стрела ли, копьё — Иван не понял и не увидел. Конь под ним просто сломался: только что было под седлом живое, несущее, единое с ним, и вдруг вперед, подламываясь, ухнул вниз, и земля крутанулась навстречу. Упал Иван удачно: не кулём, а как воин, которому это хоть и непривычно, но обычно. Он успел выдернуть ноги из стремян, ушёл с переката, вскочил на колено, ещё и саблю не потерял. На всё один вздох.
Второго вздоха ему не дали. Сбоку, откуда только что не было никого, налетел другой всадник, ударил княжича грудью коня, как тараном. Так тоже бьются, и на это тоже есть наука, только не для того, кто на земле и на одном колене. Ивана снесло, как сносит половодьем плетень. А потом по нему прошли копыта, своей ли конницы, подоспевшей сзади, татарского ли коня, — Бог весть. Железо помялось и под ним хрустнуло. Белый свет сжался в точку, и она тут же погасла.