Но вот наконец вода стала освящённой. И тут же к сходням потянулись с вёдрами, с корчагами, с туесами. Первыми дворцовые, за ними монастырские, боярские, а затем все остальные. Воду черпали и передавали над головами. Ниже по течению, за чином, сводили в реку коней. В воде по брюхо стояли рядом дворцовые аргамаки, боярские кони под расшитыми чепраками и косматые водовозные клячи. Но мыли и оглаживали всех одинаково старательно. У самых мостков в воду окунали больных. Старика внесли на руках и держали под локти, и он крестился мокрой рукой.
Мне тоже надо это сделать, и выше сходней для таких случаев есть особое место. Там поставлен большой шатёр, устроенный так, что в нём можно раздеться и сойти в воду. Обычно это делает отец, великий князь Василий. Остальные члены великокняжеской семьи просто чинно умываются водой. Но сегодня в шатёр зашёл и я. Омовение в освящённой митрополитом воде излечит меня окончательно.
Небо по-прежнему стояло белое и сухое, без единого облачка. Я видел, как люди в толпе, перекрестившись на крест, поднимали глаза и крестились второй раз, уже на это небо. Четвёртая неделя без дождя. В чине об этом нет ни слова, а в головах у людей ничего другого нет. Город весь разом сгорел двенадцать лет назад, и об этом здесь помнят все. И никакие противопожарные строгости, а их сейчас много и всё неукоснительно выполняется, не спасут, если где-то опять полыхнёт.
Обедали у государя. Стол был постный, и я ждал чего-то серого. Каши да капусты. Первый день поста особо строгий, без мяса и рыбы.
Но серого не было.
Столы стояли покрытые камчатными скатертями. Пироги подовые и пряженые: с грибами, капустой, горохом и маком. Отдельно грибы солёные и отварные в тесте. Сейчас стоит сушь, свежих ещё нет, но прошлогодних запасов солёного и сушёного достаточно. Каши рассыпчатые, с луком, а одна с шафраном. Молодая репа, горох в стручках, малина, смородина, крыжовник и черника в туесах. Лесные орехи прошлогоднего сбора. И квас в жбанах, четырёх сортов, один отдавал мятой.
А ещё мёд. Мёд стоял по всему столу, в сотах и ломтями, и сыта в братинах. Сегодня по традиции Медовый Спас. Мёд подрезали накануне, первый в этом году, и митрополит освятил его отдельно после водосвятия. По тому, как его вносили и ставили, было видно, что он сегодня главный на столе.
Я сидел по левую руку отца, по правую сидел митрополит Иона. Дальше на лавках сидели строго по чину, и я легко, без запинки разобрался, кто есть кто.
Ховрин сидел напротив через стол и, дождавшись моего взгляда, сказал, что к тверским дарам добавлено сукно ипрское, два постава. Тесть-де в сукнах знает толк. Я поблагодарил. В одну короткую фразу он уместил и дар, и цену дара, и то, что вкусы тверского двора известны ему лучше, чем самому тверскому двору. Басёнок наклонился и доложил без чинов: сотня смотрена, кони перекованы, голова стана всё знает.
А главное за этим столом говорилось поверх моей головы, и я не сразу понял, что это разговор.
— Сушь-то, — сказал отец, ни к кому не оборачиваясь.
— Помолились о том, — сказал митрополит Иона.
За столом помолчали. Молчание никого не тяготило.
— К Госпожину дню, гляди, и дожжит, — сказал отец.
— Даст Бог, — митрополит подождал и добавил: — К Госпожину дню воротишься, Иване?
Я посчитал дорогу до Твери, там неделя, если с запасом и обратно Волгою, через Кашин и Калязин.
— Не поспею, владыко. К Госпожину дню буду на Волге.
— На Волге, — повторил митрополит и покачал головой.
Он не спросил, где на Волге, хорошо зная где. Все ближние за этим столом тоже знали, где я буду на Волге, и никто не сказал слова «Углич». Вчера его тоже никто не сказал.
— Путь водою добрый, — сказал митрополит уже по-мирскому, как говорит просто умудрённый жизнью человек, — тихий. На тихой воде человеку слышнее.
— Что слышнее, отче? — спросил кто-то.
— А что есть, то и слышнее.
Отец ел немного и молчал. Молчал он заодно с разговором, и я уже начинал различать его молчания. Двое стариков говорили при мне и для меня, полусловами, поверх пирогов. Про Тверь, которую не называли. Про Углич, который тем более. Про Рязань, о которой вчера было сказано «после Твери» и больше ничего. Многие годы эти двое договаривают друг за друга и понимают недосказанное.
Расходились засветло. Завтра большинству вставать чуть не до рассвета. У дверей я подошёл к митрополиту за благословением. Не подойти было нельзя, а перед дорогой тем более. Он благословил меня широко и медленно и задержал руку у моего лба. Рука была такая же прохладная, как вчера.