Мужик оглянулся, увидел трех конных и снял шапку. Но снял он её как снимают перед проезжим человеком, а не как перед князем. Разница есть, и она вся в спине.
— Бог в помощь, — сказал я.
— Спаси Бог, — ответил он и вернулся к снопам.
Я стоял и смотрел, как он работает. Он поработал ещё немного, потом понял, что мы не уезжаем, и опять обернулся.
— Далече ль до стану? — спросил я.
— До Чёрной Грязи-то? Верст семь. — Он оглядел моего коня, потом меня, потом опять коня. — А вы, гости, чьи будете?
— Московские.
— То видно, что московские. — Он сказал это без всякого почтения, просто отметил очевидное, и повернулся к телеге. — Нынче тут почти все московские.
Мальчишка подал ему сноп. Мужик поставил его, притоптал и сказал в сторону, ни к кому:
— Понаехали.
— А что так? — спросил я.
Тут он всё-таки на меня посмотрел как следует. Видно, услышал в голосе не то, что ждал. Но переменить уже ничего не мог, а главное, ему было обидно и хотелось сказать.
— А то, — сказал он. — Князь едет, молодой. В Тверь ему надо. Ну и надо, дай Бог здоровья. Токмо у нас со вчерашнего дни две подводы взяли и мерина моего взяли, а он у меня один был. Ты снопы чем возить будешь, коли мерина взяли? Вот я тебя спрашиваю.
— Не знаю, — сказал я честно.
— И я не знаю. Бабой вожу, — он мотнул головой куда-то за телегу, где и правда стояла баба у постромок, и я до этой секунды принимал её за часть телеги. — Стану ждать до Успенья, так рожь осыплется. А осыплется, так чего я на семена положу?
— Много ль ржи-то нынче?
— Рожь нынче добрая. — Он сказал это уже другим голосом, и голос был у него хороший. — Сам-третей точно будет. Где и лучше.
Сам-третей. Он это выговорил как хорошую новость, потому что это и была хорошая новость.
Тут по дороге за нами показался поезд. Сначала пыль, потом сторожа, потом всё остальное, и всего этого было полверсты в длину.
Я смотрел не на дорогу. Я смотрел на мужика.
Он повернул голову, увидел, посчитал глазами поезд, потом посмотрел на меня. И у него появилось очень характерное выражение лица.
Я видел такие лица. Один раз, в сорок четвёртом, в Румынии, у человека, который на моих глазах понял, во что он сейчас вляпался. А потом когда начал сам преподавать.
Мужик опустился на колени прямо в стерню, и мальчишку дёрнул за рубаху вниз, и он сел рядом, ничего не понимая.
— Встань, — сказал я.
Он не встал и только сказал глядя в землю:
— Овдоким я, Овдоким Хромой, государь. Митрополичьи мы, кобылинского села.
Он назвал имя и хозяина, потому что так положено называться перед тем, как тебя начнут наказывать, и хотел, чтобы наказывали по правилам.
— Встань, Овдоким, — сказал я. — Мерина тебе вернут вечером.
Овдоким с колен не поднялся, пока поезд не прошёл весь. Я оборачивался дважды. Он стоял и смотрел вслед.
Мерина ему вернули. Челяднин распорядился, не моргнув и не спросив зачем, а Ощера всю следующую версту ехал рядом и молчал так, что молчание было слышно. Челядину я кстати тут же распорядился запретить забирать у мужиков рабочую скотину.
Между Чёрной Грязью и следующим станом дорога прошла мимо пустоши.
Их за день было несколько. Эта лежала у самой дороги, и я велел остановиться.
Пустошь узнаётся сразу, если знаешь, что искать. Поле, но заросшее не лесом, а бурьяном по пояс: иван-чай, репей и крапива стеной. Крапива, кстати, лучший указатель, она любит старое жильё. Посреди бурьяна прямоугольник, чуть ниже общего уровня. Это подпол. По углам вспученная земля, и если разгрести, точно найдешь нижний венец.
Я разгрёб. Венец был сосновый, чёрный сверху, целый внутри, и топор по нему ходил вдоль волокна, широкими затёсами.
Двенадцать лет, сразу же определил я. Может, пятнадцать. Сорок пятый год или около.
Сорок пятый это Суздаль, плен отца, потом пожар Москвы, следом голод. И мор, который шёл по этим местам два года.
Тут никого не убивали. Просто двор кончился. Кто-то умер, кто-то ушёл, поле заросло за три года, а за десять насмерть. Пройдет много лет, писец приедет и запишет: пустошь, что была деревня, а как звалась, того старожильцы не упомнят.
Руно стоял рядом и смотрел на меня с любопытством. Не на подпол, а на меня.
— Пусто, государь, — сказал он на всякий случай.
— Пусто, — согласился я и вернулся в седло.
За день я насчитал их одиннадцать. и это только тех, что видно с дороги.
Стали на ночь у села, названия которого я не запомнил, а стоило бы. Село было митрополичье, крепкое, дворов в двенадцать, с новой церковью и старым попом. Пока ставили шатёр и разводили огни, я отошёл к околице и сел на бревно.
Рожь нынче добрая. Сам-третей, где и лучше.
Сам-третей значит собрать втрое больше посаженного. Посеял меру, взял три. Ряд сейчас такой: сам-друг вдвое, сам-третей втрое, сам-четверт вчетверо, и дальше вверх, только дальше почти не бывает.