Я перевернулся на другой бок.
За полотном шатра ходил часовой и негромко переговаривался с кем-то у огня. Пахло дымом и жнивьём. Где-то далеко, в селе, брехала собака. Заснул я под утро.
Второй день прошёл быстро, потому что смотреть было уже некуда: то же поле, те же суслоны, те же спины.
К вечеру ужинали хлебом и водой, как и полагалось в среду, и это оказалось хуже, чем звучало.
Рубеж прошли на третий день, к полудню, не доезжая Клина.
Все вдруг стали серьёзные. Клин принадлежит Твери. Московская земля кончается раньше, вёрст за пятнадцать. Мы въезжали в другое государство.
Тверь стоит отдельным великим княжением. По договорным грамотам московский государь тверскому не старший брат, а просто брат. Ехал я к тестю, зять к тестю, младший к старшему. По здешним понятиям всё чисто и всем понятно.
На рубеже стояли встречающие.
Их было сотни полторы и они тут стояли с утра. Вперёд выехал молодой человек примерно моих лет, может, чуть старше. Сухой, длинный, на хорошем гнедом, в кольчуге и при сабле, несмотря на жару.
— Государь Иван Васильевич, — сказал он. — Князь Борис Александрович шлёт тебе здоровья и радуется твоему приезду. Велено встретить и проводить.
— Благодарствую. Как звать тебя?
— Даниил Дмитриевич, князь Холмский.
Я никак не отреагировал, хотя в груди екнуло.
Даниил Дмитриевич Холмский. Тверской Рюрикович, пока на тверской службе. Лет через пять уедет в Москву. Это будет один из тех отъездов, за которые потом берут поручные записи и клятвы. А затем Шелонь, Угра, Казань. Много всего славного запишет он на свой счёт. ой много.
Лучший полевой воевода моего царствования стоял передо мной на гнедом коне и ждал, что я скажу.
— Веди, князь, — сказал я.
Дальше шла тверская земля, и я всю её смотрел.
Отец сказал: сам посмотри, как там у них и что, мне доскажешь. Я и смотрел, и то, что видел, мне не нравилось.
Поле было то же самое. Рожь та же, суслоны те же, бабы жали так же согнувшись. Разница была в другом.
Пустошей за полдня я насчитал две.
У нас за такой же кусок дороги их было восемь.
Дворов в деревнях чаще стояло по три и по четыре. Мужики от дороги отходили, шапки снимали, но не падали и в спину смотрели с любопытством. Скота на выгонах было больше. Церкви стояли новые, не подновлённые, а новые, срубленные лет десять назад.
Объяснялось это просто, и объяснение я знал с института.
Москва двадцать пять лет резалась сама с собой. Галич, Углич, Вологда, Кострома. Две слепоты, три переворота. Пожар сорок пятого, Мазовша под стенами в пятьдесят первом. Ордынский выкуп за отца, который собирали со всей земли. Всё это прошло по московским дворам, и следы этого я хорошо видел.
А Тверь эти двадцать пять лет совсем не воевала на своей земле. Борис Александрович играл со всеми: с Витовтом, с Шемякой, с отцом, с Казимиром, и умудрился ни разу не попасть под то, во что играл. Он не выиграл войну. Он в ней не участвовал и всё это время строил.
Через двадцать восемь лет его сын Михаил проиграет всё разом. Тверь возьмут он сам убежит в Литву, и великое княжение Тверское кончится.
Я ехал по земле человека, чья династия в итоге проиграет всё, и считал его дворы.
Вечером того же дня князь Холмский отправил в Тверь гонца. Перед тем он поговорил с боярином Шетневым, который встречал вместе с ним.
— Что писать-то князю? — спросил Шетнев.
— Пиши: едет весел, здоров, обиды не показал.
— Так и есть.
— Так и есть. — Холмский помолчал. — Ещё припиши: смотрит поля.
— Чего?
— Поля смотрит. Второй день. Дворы считает, пустоши считает, у Мишука Борозды спросил, сколько ржи с десятины берут и почём соль в Торжку. Я думал, для разговору. А он ответ запомнил.
Шетнев подумал.
— Молодой ведь.
— Молодой, — согласился Холмский. — Ты пиши, а князь пусть сам решает. Он велел наряд с вечера выкатить. Так пущай выкатывает.
Тверь открылась с последнего подъёма, за две версты.
Шли мы с юго-востока, правым берегом Волги, и берег этот тот же самый, на котором стоит город. Волгу переходить не пришлось. Она легла справа, широкая, светлая, и по ней шли лодки.
Сперва стал виден посад. Он был большой, больше, чем я ждал, и тянулся вдоль воды на добрую версту: дворы, огороды, вымолы у берега, лодейный ряд, дым от смолокурен.
Потом над посадом поднялся город.
Вал, а на валу стены. Дерево, не камень: рубленые городни, тарасы, башни по углам и над воротами. Всё это стояло высоко, потому что вал был старый и насыпанный ещё до всех строений на нем, и всё это было в хорошем состоянии. Тёс на кровлях светлый, местами совсем свежий.