А над стенами стоял собор — Спас Златоверхий.
Я его знал по книгам и по обмерам, и обмеры эти делали на руинах. Сейчас он стоял целиком. Белый камень, тяжёлый барабан, и купол действительно золочёный, и на солнце он взял и ударил по глазам за полторы версты.
Это первый каменный храм, построенный на Руси после нашествия. Тысяча двести восьмидесятые годы. До Москвы, до всего. Когда его ставили, Москва была деревянным городком при удельном князе, и до первого её камня оставалось ещё семьдесят лет.
Собор стоял ровно. Без подпор, без стяжек, без трещины по закомарам.
Три дня назад я проходил мимо московского Успенского. У него по углам стоят брёвна, наклонно, комлями в землю, по три и по четыре с угла. Их подвели, потому что иначе он не стоит. Лет через пятнадцать митрополит Филипп решится его разобрать и поставить заново, и поставленное рухнет.
Ударили колокола. Сначала соборный, потом остальные. Из ворот пошёл ход с крестами. Впереди несли образ, духовенство шло в облачении. Народу по обе стороны дороги стояло столько, сколько его в Твери есть.
Я ехал шагом и кланялся на обе стороны, и Холмский держался справа на полшага сзади, и всё шло правильно.
А глаза у меня работали отдельно.
Потому что на стене, на прясле между угловой башней и надвратной, вдоль всего хода, стояли стволы.
Их выкатили на верхний бой и поставили в ряд, и стояли они не как оружие, а как товар на торгу. Лицом к дороге, по которой я ехал.
Тюфяки короткие, с раструбом, такие бьют дробом по людям вблизи (тюфяк — короткая пушка, стреляющая каменной или железной сечкой). Пушки подлиннее, на колодах. Две совсем длинные, и они были литые, я это видел по тому, как ложился на них свет.
Я посчитал всё, что увидел. Одиннадцать на этом прясле. Ещё четыре в надвратной. Дальше стена уходила за угол, и что стояло там, я не видел, но там что-то стояло, потому что оттуда несло дымом от фитильных жаровен.
В Москве я спускался в пушечную казну и пересчитал всё, что там есть. Четырнадцать стволов. Четыре из них негодные, с раздутыми казёнными частями, лежат отдельно и ждут перековки.
Здесь пятнадцать выкатили на одну сторону. Для встречи.
Борис Александрович знал день моего приезда, знал час и знал, зачем я еду. Вслух этого не сказал ни один человек ни в Москве, ни здесь. И он выставил мне это на стену, как купец выкладывает на прилавок лучший постав.
Гляди там, сказал мне на прощание отец. Гляди там, сказал митрополит Иона и не объяснил, на что. И вот сейчас я понял, что больше объяснять было и не надо.
Глава 10
Коня у меня приняли шагов за сто до паперти, и дальше я шёл пешком, как и положено.
Внутри очень холодно. Снаружи стояла пятая неделя суши и жара, а тут потянуло погребом, и я даже вздрогнул. Стены каменные, толстые, окна узкие, и всё это держит зиму до самого августа.
И полумрак, свечи, лампады, косой столб из барабана. Роспись на стенах я разглядел не сразу, а разглядев, понял, что она старая и подновлялась не раз, потому что нижний пояс ярче верхнего.
Врата были медные, золочёные, с фигурами. Такие в моё время были наперечёт, и я знал их по описаниям, а не по фотографиям. Вдоль стен стояли гробницы.
В соборе лежат тверские князья, и первый среди них Михаил Ярославич. Он был Великим Князем Владимирским, то есть старшим на всей Руси, и в тысяча триста восемнадцатом году его убили в Орде. Сначала правда судили. Дело против него вели московские люди, а вёл их Юрий Данилович, мой родственник в шестом колене.
Тело убитого князя выпросили не сразу и привезли в Тверь только через год с лишним. Через семь лет сын убитого, Дмитрий, встретил Юрия в Орде и зарубил его сам, за что был казнён.
Всё это здесь помнят. Не по книгам, а как своё кровное. Михаила почитают святым. Всей русской церковью его прославят ещё нескоро, а в Твери ему служат давно и делают это в этом соборе, над самой гробницей. К ней меня и подвели.
Борис Александрович стоял слева от меня, на полшага впереди. Он был крепкий, невысокий, с широким лицом и с сединой, которая на рыжем видна плохо. Ему шёл шестой десяток. Стоял ровно, кланялся спокойно, и по лицу его нельзя было прочесть решительно ничего.
Никто мне ничего не сказал, и не показал взглядом.
Служили молебен о здравии великой княгини Марии Борисовны. Пели по-тверски, чуть иначе, чем у нас, растягивая на концах. Поп Селиван стоял сзади меня и слушал внимательно, склонив голову набок, как слушают чужое. Я отстоял службу, приложился и вышел.