В углу лежали ручницы. Их было десятка полтора, и они лежали грудой, как лежит то, чем не дорожат.
Я взял одну и внимательно рассмотрел. Ствол короткий, кованый, чуть не с палец толщиной в стенке. Канал широкий, я прикинул на глаз миллиметров под тридцать. Пуля к нему шла свинцовая, с крупный орех, и лежали эти пули в мешке навалом, разного веса.
Приклада не было. Вместо него в колоду вбит железный прут, и его суют под мышку либо упирают в грудь.
Замка не было совсем. Фитиль ты держишь в руке, а второй держишь ствол. Целишься чем хочешь, прицела тоже нет и спуска тоже. Огонь к затравке подносишь той самой рукой, которой должен был держать оружие.
Я взял вторую. Канал у неё был уже. Взял третью, у третьей колода стояла косо и прут торчал под другим углом.
Три штуки и все разные изделия. Уродство, а не оружие. А я стоял с этим уродством в руках и чувствовал себя прекрасно.
Ну вот, теперь всё сходится.
Змейка, то есть рычажок, который сам подносит фитиль вместо руки, в Европе уже нарисована, и уже прилично, лет двадцать назад. Простая железка, её сделает любой кузнец за день. Сюда она не дошла и дойдёт нескоро.
А ложа, спуск и замок, собранные вместе в один узел, не придуманы ещё нигде и никем. Ни в немцах, ни во фрягах, ни у турок.
Колесцовый замок, с которого начнётся нормальная система, будет через полвека. По учебнику, по которому меня учили, его придумал Леонардо да Винчи. Леонардо сейчас пять лет, он живёт под Флоренцией и ещё не умеет писать.
Значит, догонять некого. Никто в мире не знает, как должно выглядеть ручное огнестрельное оружие. Все делают вот это. И я один знаю, чем это кончится через триста лет.
Мне не надо никого догонять. Мне надо просто делать то, что я и так помню.
Я положил ручницу обратно в груду и вытер руки.
Вечером Микула сидел у себя и ужинал, а при нём был Ондрейка, старший из его молодых.
— Ну что московский князь? — спросил Ондрейка.
— Молодой. Слушал хорошо.
Микула поел ещё.
— Про ядра спрашивал, — сказал он.
— Чего про ядра?
— А почему у всякой пушки своя куча. Я ему сказал, он покивал. А потом ещё раз спросил, с другого боку.
— Прям как дитё.
— Дитё, — согласился Микула. — Про ручницы тоже спрашивал. Ручницы ему зачем?
Ондрейка пожал плечами.
— Вот и я говорю, — сказал Микула.
Вечером позвали к малому столу, и там сидела семья.
Мать Марии умерла шесть лет назад, в феврале пятьдесят первого. Борис женился второй раз в пятьдесят третьем, взял Анастасию, дочь князя Александра Васильевича Шуйского-Глазатого. Ей сейчас лет двадцать пять, а может и того меньше. Она мачеха моей жене и старше её ненамного.
Сидела она тихо, распоряжалась вполголоса и на меня прямо не посмотрела ни разу.
Её сына привели мне показать. Михаилу три года и девять месяцев, родился в ноябре пятьдесят третьего. Его вывели, поставили, он посмотрел на меня, заревел и его тут же увели.
Судьба у этой семьи на самом деле была трагичная. Но будет ли теперь эта трагедия, зависит только от меня.
Про внука я сказал за столом просто: Мария в тягости, идёт четвёртый месяц, ждём зимой.
Борис Александрович отставил ковш, помолчал и сказал:
— Слава Богу.
Больше он ничего не сказал, но сидел после этого иначе. Анастасия перекрестилась и что-то велела женщине за плечом, и та вышла.
Ели долго, а потом я попросил открыто и при всех, иначе просьба выходит нечистой.
— Государь батюшка. У меня к тебе дело малое.
— Говори.
— Люди у нашего наряда есть, и неплохие. Куют хорошо. А лить пушки у нас не умеет никто, и учиться не у кого. Отпусти со мной двоих своих, из молодых. Пусть покажут нашим, как это делается.
Он смотрел на меня и думал, и надо сказать что недолго.
— Двоих, — сказал он, — двоих дам. Микулу не проси, Микула мне самому нужен.
— Не прошу.
— Ну и ладно. — Он повернулся к Шетневу. — Ондрейку да Гридю пошлём. Скажешь Микуле завтра.
Вот и всё.
Он отдал мне то, чем не надо гордится, и отдал легко, потому что для него это мелочь. Мастер остаётся при нём. Состав, которого нет на бумаге, остаётся у него в голове. А двое мальчишек ничего не стоят и наделать их можно ещё сколько угодно.
Я же думаю иначе. Сорокалетнего с именем и с зароком не переучишь. Он уже знает, как надо, и знает верно. А двадцатилетнего переучишь.
Про то, что литьё мне нужно только на тюфяки, а тысяча стволов у меня будет кованая, за столом не было сказано ни слова.
Мастер останется в Твери. Я увезу двух мальчишек.