Глава 11
К Микуле еще раз пошёл на следующее утро, сразу после заутрени.
Руно с Федором довёзли меня до тына и остались при конях. Дальше я шёл через двор один. Разговор нужен был без свидетелей, и мои это хорошо поняли.
Плавки в этот день не было. Горн стоял холодный, и от него шел тот же запах что и вчера. Под навесом сушилась форма, укрытая рогожей, и под ней держали слабый огонь. Мужик сидел рядом на чурбаке и подкладывал по одному полену, не глядя. Он делал это, наверное, третью неделю.
Микула вышел ко мне от ямы, вытирая руки.
— Здоров будь, государь.
— Здравствуй, мастер.
— Наслышан я, чего ты вчера у князя просил.
— Наслышан, значит уже всё знаешь.
Он усмехнулся в бороду, в прожжённое место.
— Двор мой, а языки не мои. Мне к утру трое рассказали, и всякий по-своему.
Дальше он молчал и ждал, и я понял, что первым говорить придётся мне. Мне это было неудобно, но правильно. Мастер у себя дома, а я в гостях.
— Ставлю зимой в Москве избу, — сказал я. — Оружейную. Своё дело, при казне. Кузнецы у нас есть, а лить некому. Дай мне человека, кто в этом чего-то стоит. Кого сам назовёшь, того и возьму.
— Куземку возьми, — сказал он сразу.
Он это решил ещё до меня, ночью или утром, и ждал только, когда я договорю.
— Кто таков?
— На мехах старший. Двенадцатый год у меня. Плавку ведёт сам, металл чует, руки честные. Пьёт два раза в год, на Рождество и на Пасху, и оба раза по недели, — он подумал. — Ну так и ты его в эти дни и не трогай.
— Добро.
Он посмотрел на меня внимательно. Он ждал, что я стану выбирать, а я не стал.
Я и не мог. Сам же вчера сказал при всём столе: кого назовёт, того возьму. Слово это стоило мне ровно ничего, пока его говорил, и возможно дорого обойдется теперь.
— Только ты выслушай сперва, чего мне надо, — сказал я. — А после назовёшь снова. Может, того же, а может, другого.
— Говори.
Я стал говорить, и получилось у меня пространно и долго.
Мне нужен не литейщик. Его я и в Москве найду, плохого, но найду, а тверской его выучит. Мне нужен человек, который встанет над всем делом целиком. Над горном, над кузней, над закупкой, над людьми и сроками. Который будет знать, сколько железа пришло и сколько ушло, у кого какая работа и когда она будет.
— Так это приказчик, — сказал Микула. — Такого тебе на торгу дадут любого.
— Приказчик товар считает. А тут надо считать и понимать. Приказчик мне скажет, что полос вышло сорок. А мне надо, чтобы он сам увидел, что четыре из сорока никуда не годятся, и назвал почему.
Микула молчал.
— Сын мой льёт, — сказал он наконец, и сказал это ни к чему, просто как бы обмолвился. Потом помолчал и договорил: — Ты его над кузнецами ставить будешь?
Я ответил не сразу. Он думал про сына всё это время. С самого утра, а может, и со вчерашнего вечера. А Куземка был у него выставлен вперёд, как выставляют то, что не жалко.
— Не над кузнецами, — уточнил я. — Над делом. Кузнец кует, литейщик льёт, а порядок держит кто-то один.
— У меня его я держу. И над кузнецами не стою.
— У тебя один двор и двадцать человек. У меня будет не двор, а больше.
Микула покрутил головой, развернулся и туда-сюда прошелся под навесом и вернулся.
— Скажу прямо, государь, не обессудь. Ты у меня не человека просишь. Ты у меня литьё просишь.
— Прошу.
— Тверь тем и выше, что у неё льют. Куют везде. В Новгороде куют лучше нашего, я их работу видел, у них железо доброе и рука сухая. А льют на Руси тут, — он показал подбородком на яму. — Вон там. Больше нигде. Отдам тебе человека и через пять лет у тебя своё, и мы станем как все.
Он был прав целиком, и отводить тут было нечего.
— Станете, — сказал я. — Через пять или через восемь, а станете. Литьё я и без тебя заведу, только дольше и хуже, и первые пушки у меня порвёт, и людей побьёт. Ты своим отказом ничего не удержишь, мастер, только время выиграешь, а платить за это время будут мои литейщики своими руками.
— Твои и заплатят. Не мои.
— Мои, — согласился я, — только земля у нас одна.
Он посмотрел на меня, и было видно, что вот с этим он спорить не станет и что это ему не нравится.
Земля у нас сейчас была не одна, и мы оба это знали. Тверь стояла отдельным великим княжением, по договорным грамотам его князь мне брат, а не младший брат. Через двадцать восемь лет всё это кончится в три дня, и он этого не знает, а я знаю. Поэтому сказанное мною не совсем честно.
— И вот ещё что, — сказал я. — Кого ты мне дашь, за тем в Москве будет имя. Не своё, а в первую очередь твоё. Скажут: это тот, кто у Микулы Кречетникова учился. И через двадцать лет так скажут, и через сорок.