— Ты службу несёшь добрую, Фёдор, — сказал я. — Так отцу и скажу.
Он поклонился и был доволен.
К дяде я пошёл наутро, после заутрени.
Со мной пошел Челяднин, Руно и еще двое из моей стражи, без даров и объявления. Дать этому объяснение я бы не смог, если бы спросили.
На дворе у крыльца стояли люди. Четверо: мужик лет пятидесяти, крепкий, в хорошем сукне, с ним двое помоложе и баба. Они держали шапки в руках и ждали. По тому, как они ждали, было видно, что стоят тут не в первый раз.
Мужик оказался кожевником, звали его Кузьма. Дочь у него выдавали после Успенья. Пришли они просить князя быть на свадьбе посажёным отцом (посажёный отец — заменяет на свадьбе родного отца), ему надо срочно по какой-то надобности ехать в Орду в Казань.
Меня они не узнали, а увидев Челяднина все поняли и попятились. Я велел им стоять как стояли и вошёл.
Земли у человека нет. Службы нет. Воли нет. Двор ему отведён, корм отпущен, за дверью четверо приставов. А обязанные ему люди есть, и с каждым таким крыльцом их становится больше. Кум. Посажёный отец. Крестник. Это не заговор и не крамола, это простое человеческое почтение к князю в маленьком городе, где другого князя нет.
Через пять лет из этого самого круга выйдут те, кто поцелует друг другу крест напасть на Углич и увезти его. Может, кто-то из них уже стоял на крыльце. Их поймают, и то, что с ними сделают на московских торгах, будет в этой земле первым таким делом.
Горница была маленькая и чистая. Три окна, лавка, стол, ларь, образа в углу и лампада перед ними. На лавке лежала Псалтырь, раскрытая и заложенная лычком. Ни ковров, ни поставцов, ни серебра.
Он встал мне навстречу от окна.
Князю Василию было около сорока. Крупный, тяжёлый в кости, с широкими плечами, которые за два года никуда не делись. Волосы русые, борода с проседью, лицо гладкое, спокойное. Одет был в простое, но чистое, и чистота эта была нарочная.
Василий Ярославич, князь серпуховско-боровский. Умрёт в Вологде в железах в тысяча четыреста восемьдесят третьем году, при мне. Похоронят в Архангельском соборе, с князьями, как положено. Двадцать шесть лет отсюда.
Это знание всплыло к голове раньше, чем я успел поздороваться.
— Здравствуй, дядя, — сказал я.
— Здравствуй, княже.
Не «государь». Я это отметил и поправлять не стал. Он знал племянника с младенчества и обращение «государь» от него не ждал, а услышал бы сразу насторожился.
Я вынул образок и подал.
Он взял его в обе руки и долго смотрел, и лицо у него не изменилось совсем.
— Наш, — сказал князь. — Боровский. Им нас мать благословила, когда отца схоронили. Мне было девять, Марье шесть, — он поднял глаза. — Она его двадцать лет не снимала. Сама сняла?
— Сама.
Он перекрестился и надел шнур на шею, под рубаху.
— Ну, говори, зачем приехал.
— Ответ тебе привёз, — сказал я. — На челобитную твою.
— Знаю ответ, — сказал он. — Владыка отписал.
Он помолчал и договорил ровно:
— И чьё то слово было главным, тоже отписал.
— Моё, — сказал я.
Он сел на лавку и показал мне на другую. Я сел.
— Отец велел сказать, что содержать тебя будут без нужды ни в чём, — сказал я. — Ни в столе, ни в тепле, ни в попе. Это его слово, и оно твёрдое.
— Это я и так вижу.
— А в чернецы тебе нельзя. И не будет можно.
— Отчего же нельзя? — спросил он. — Я не о воле прошу, Иване. Я о келье прошу. Из кельи никуда не выйдешь, и никому я оттуда не надобен.
— Надобен. Не ты, а твоё право.
И я разложил ему то же, что до этого сделал в палате у отца, и разложил без всякой жалости.
Пока он в миру, хоть и в железах, серпуховское право лежит при нас и никуда не денется. Пострижём, это право в тот же час перейдёт на сына целиком. А сын в Литве, при Казимире, на его кормлении и под его рукой. И станет у короля не беглый княжич, а единственный на свете серпуховской князь. Знамя готовое, только древко приделать.
Он слушал не перебивая. Он понял всё это на третьей фразе, а дослушивал из вежливости.
— Ловок ты стал считать, — сказал он. — В шестнадцать лет.
— В семнадцать.
— В семнадцать, — он покивал, соглашаясь. — Твоя правда, я про сына не подумал. Я про себя думал.
Он встал и прошёлся до окна.
— А ты подумай теперь и про меня, — сказал он. — Тяжко мне тут, княже.
Вот тут я и спросил то, за чем шёл.
— Чего ж тебе тут не сидится, дядюшка? Двор у тебя свой. Кормят. К обедне ходишь. Люди на крыльце стоят, в посажёные отцы зовут. Иной вольный так не живёт. Чего тебе под клобук?
Он повернулся от окна.
— Тяжко, — сказал он. — Ты слушай, что говорят, а не что видишь. Всё равно тяжко.
— Отчего тяжко?
— Оттого, что всё кончилось, — он сказал это без надрыва, буднично, как говорят о погоде. — Сын у Казимира и мне уже не сын, он королю служит. Жена там же. Малых моих взяли со мною вместе, и где они, я не знаю второй год и не узнаю. Земли нет. Службы нет. Мне сорок лет, Иване, и делать мне до смерти нечего совсем. Совсем. Ты этого слова не понимаешь, а я его второй год каждое утро понимаю заново.