Я сказал ему всё, как было велено. Что в чернецы не отпустят. Что государь на то не пойдёт ни ныне, ни после. Что нужды ему не будет ни в чём, и что это отписано и исполняется.
Отец выслушал, не перебив ни разу.
— Он мне сказал спасибо, батюшка, — сказал я.
Отец молчал.
— За то, что в глаза. Сказал: грамотой бы легче было, а ты приехал.
— А про сына спрашивал?
— Спрашивал. Один раз, и больше не возвращался.
— Что ты ему сказал?
— Что жив и в Литве. Больше я ничего не знаю, и он это понял.
Про образок я сказал последним. Что матушка передала свой, боровский. Что он взял его и держал в руке весь вечер. Что передал мне назад поклон, и слов при этом не было никаких.
Отец сидел неподвижно. Потом провёл ладонью по подлокотнику, туда и обратно, один раз.
— Ладно, — сказал он. — Про Тверь сказывай.
Тверь пошла легче. Тестю поклон отдан, весть о внуке принята с честью. Молебен служили в Спасе, и служили о здравии Марьи, а не о моём. Это я и передал. Борис Александрович здоров и в разуме, разум у него твёрдый, а вот руки стали хуже, я заметил. Михайла растёт, ему четвёртый год, и его бережёт весь двор, потому что он один. Анастасия Александровна здорова.
Дарами обменялись. Я отдал всё по росписи: сукно ипрское, оба постава, серебро, сорок соболей и коней в наряде. Взял панцирь фряжской работы, чашу и трёх кречетов с сокольником.
— Кречеты каковы?
— Хороши, батюшка. Таких не видал.
Отец усмехнулся. У него это выходило одними губами, и по губам я уже читал лучше, чем читал бы по глазам.
— Он мне их двадцать лет не давал, — сказал он. — Ишь-ты.
Я рассказал про городовое дело: что стены каменные с напольной стороны и что их подновляли года три назад, и где именно. Про торг. Про то, сколько лодей прошло вверх по Волге этим летом, потому что боярин Шетнев назвал число трижды, и я его запомнил.
Про литейный двор я сказал в самом конце и сказал ровно так, как собирался. Хозяйственной мелочью, между прочим, вслед за лодьями.
— Смотрел я у них литейный двор, батюшка. Льют хорошо. Мастер там Микула Кречетников, ему за сорок, и он на всю Русь один такой.
— Знаю.
— Я у него двоих взял. Он сам дал. Один сын его меньшой, восемнадцати лет, литец, а второй при нём в помощниках, шестнадцати.
Отец не сказал ничего, и я положил на стол грамоту.
— Отпускные, батюшка. Борис Александрович велел написать при мне.
Он не мог её прочесть. Я знал это, идя сюда, и всё равно положил, потому что не положить было нельзя.
— Чти.
Я прочёл. Вслух, всё, от начала до конца, с титлом и с датой. И дошёл до того места, ради которого тесть и заставил дьяка писать при мне.
«…отпущены с нашего добра и держатся за московским государем великим князем Васильем Васильевичем».
За государем. Не за мной.
Я прочёл это своим голосом, в своей палате, отцу, и сам себе этим закрыл слово «мои» прежде, чем начал просить.
— Умён, — сказал отец. — Тесть у тебя умён, Иване. Ну и на что они тебе?
Вопрос был ровный, без нажима, как спрашивают про телегу.
— Изба нужна, батюшка. Оружейная. Ставить думаю зимой. Кузнецы у нас есть, а лить некому: при казне двое, и обоим за шестьдесят.
— Изба, — повторил он. — А корм им откуда?
— Хочу при обители поставить. В Симонове.
Он повернул голову. Вот тут повернул по-настоящему, всем корпусом, и я поймал себя на том, что жду взгляда.
— В обители, — сказал он. — Ишь ты. Это тебе кто присоветовал?
— Никто.
— А зачем?
— Затем, что медь вся привозная, батюшка. Своей нет и не будет. Купец медь берёт с пошлиной, а обитель без пошлины. И затем, что в обители всё уже стоит: и кузня, и уголь, и подвоз, и дворы для мирских работников. Ставить надо одну яму.
Отец слушал.
— И затем ещё, — сказал я, — что при обители льют колокола, и никто не спросит, отчего там льют.
Он помолчал.
— А ты уж и об этом подумал.
— Подумал.
Он побарабанил пальцами по подлокотнику, и это у него означало, что разговор не кончен, а только начался.
— Теперь скажи мне, Иване, вот что. Зачем это тебе ныне?
Я ждал этого вопроса и приготовил на него ответ. И, приготовив, знал, что ответ слабый.
— Войны нет, — сказал отец, не дожидаясь. — Казимир в Пруссах увяз по горло, ему не до нас третий год. Орда не идёт. Наряд у меня стоит в Кремле, и его никто не считал надобным трогать десять лет. Я нынешним летом рать на Вятку послал. Ходила рать, воротилась ни с чем, а серебро ушло. Вот куда серебро ушло. Ты про это знаешь?
— Знаю, батюшка.
— Знаешь. — Он подождал. — Ну?
Я сказал первое, что было правдой.
— В июле, батюшка, через Оку прошла сотня. Не орда, а всего лишь сотня. Прошла сквозь сторожи, и никто её не видел, покуда она не стала на нашем берегу. Меня с того перелаза вынесли без памяти. Ты про это тоже знаешь.