Мне нужен двор при обители. В Симонове. Двор под литейное дело: яма, горн, кузня, жильё для двух мирских работников. Работники не мои и не монастырские, а великого князя, и корм им от казны.
— Литец, — сказал Иона. — Тверской?
— Тверской, владыко. Сын Микулы Кречетникова.
— Слыхал про такого. Только вот он у Бориса Александровича колокола не льёт.
— Не льёт, — согласился я. — И не будет.
— А сын?
— А сын будет.
Старик сидел, положив руки на колени. Пальцы у него были длинные и очень белые.
— Ты мне, Иване, скажи прямо. Тебе от обители что надо: место или тарханная грамота?
Вот тут я понял, что он всё уже сосчитал, и сосчитал раньше меня.
— И то и другое, владыко, — сказал я. — Медь на Руси вся привозная. Своей меди нет нигде, вся идёт немецким торгом да литовским. Купец берёт её с пошлиной, а обитель нет. Разница на пуд невелика, а пудов надо много.
— Стало быть, ты хочешь моей льготой возить свою медь.
— Хочу.
Он посмотрел на меня долго.
— Ишь, — сказал он, и в этом слове было столько же отцовского, сколько бывает у двух стариков, много лет доканчивающих фразы друг за друга.
— Владыко, — сказал я. — Ты меня выслушай про колокола.
— Про колокола слушаю всегда.
— Большие колокола у нас или привозные, или льют приезжие фрязи. И всякий раз это деньги, и всякий раз ожидание, и всякий раз чужая милость. Ты посылаешь, торгуешься, ждёшь два года. И то, что придёт, тебе делали чужие руки за чужую цену.
— Так.
— А будет свой литец. В своей обители, при своей яме. И тогда ты не посылаешь никуда и ни у кого не просишь.
Иона молчал.
За окном звонили к вечерне, у Ивана Лествичника, и звонили нехорошо, я это услышал впервые не как звон, а как работу.
— Сколько ему лет, литцу твоему? — спросил старик.
— Восемнадцать.
— Восемнадцать, — повторил Иона. — А тебе семнадцать.
Он поднялся и подошёл к окну, и я поднялся тоже.
— Симонов, — сказал он. — Я там начинал, Иване. Тому уж лет пятьдесят с лишком. Меня туда мальчишкой привезли, и я там первые годы спал в поварне, потому что в келье места не было.
Он постоял.
— Место дам. Двор дадут, там гостиный двор большой и слобода при нём. Мирских работников у них полторы сотни, двое лишних никого не удивят. И грамоту дам, только не тебе, а обители, как оно и водится.
— Благодарствую, владыко.
— Погоди благодарствовать. Я с тебя возьму.
— Возьмёшь что?
Иона повернулся.
— Колокол. Не в обитель. В Успенский.
Я посмотрел мимо него, в окно, туда, где стояли подпорки.
— Собор ветх, — сказал старик спокойно. — Я это знаю лучше тебя, я под ним служу. Его перекладывать надо весь, и на это ни у меня, ни у отца твоего ныне нет ни денег, ни мастера. А колокол я поставлю. Колокол людям слышен, Иване. Люди приходят на голос, а не на стены.
— Большой?
— Большой. Какой сможет.
Я стал считать и сосчитал быстро.
Медь. Олово, которого всегда кладут мало, потому что дорого. Яма. Форма, которая сушится месяцами под слабым огнём, и всё это время при ней сидит человек и подкладывает по одному полену. Пробы. Первый год, весь целиком.
Митрея я взял под стволы. Первый его московский год уйдёт на митрополичий колокол. И никто его о том не спросит, ни я, ни митрополит.
— Согласен, владыко, — сказал я.
— Знаю, что согласен, — сказал Иона. — Ты бы и на два согласился.
Он проводил меня до дверей и на пороге благословил во второй раз.
— Приводи своего литца, — сказал он. — Обитель его примет.
Я поклонился и вышел.
Слово «примет» я услышал, но услышал не так, как надо было. Понял я его много позже.
Гонец пришёл в тот же вечер.
Я был на дворе, у конюшен, и смотрел, как Митрея с Антипом устраивают на ночь. Митрей стоял и слушал конюшего внимательно, а Антип держался за его рукав и озирался.
Ворота стояли открытые: время было не позднее, до запора ещё оставалось.
Конь внёс его в ворота из последних сил, с белой мордой. Гонец был свой, коломенский, я его знал в лицо. Он свалился с седла раньше, чем конь встал.
— К государю, — сказал он, и голоса у него не было.
Отца подняли из-за стола. Он вышел в сени, и я вошёл следом, и в сенях набилось человек десять, и никто не сел.
— Сказывай, — сказал отец.
— От князя Юрья Васильевича, из Коломны, — гонец дышал коротко, через раз. — Татарове за рекой. Сторожи с той стороны пришли третьего дня и вчера, все. Идут ко бродам. Числом сказывают тысяч десять, а того никто не считал.
В сенях стало тихо.
— Далеко? — спросил отец.
— Два перехода. К третьему будут на реке.
Отец кивнул. Вот так, как кивают на новость, которую слышали двадцать раз.
— Что князь Юрий пишет?
Гонец полез за пазуху, но грамоту не достал: помнил наизусть.