Это было раньше, чем узнали мы.
Двор его стоит в Замоскворечье, при дворе толмачи, к толмачам ходят гости с востока и всякий выходец, кому надо переговорить с русскими. Степные вести идут этой дорогой быстрее, чем сторожевыми дымами, потому что дым говорит «идут», а человек говорит кто.
— Тогда скажи мне, чего я не знаю.
Он сказал.
Мазовше около тридцати. Отец его, Сеид-Ахмед, три десятка лет резался за ордынский стол, был бит, и в прошлом году его добил Хаджи-Гирей, крымский. Сам он то ли в литовском плену, то ли ещё где, и это уже неважно. Улусы разбрелись. Люди в них есть, коней у них меньше, чем было, а зимовать надо всем.
— Полтораста было бы, кабы за добычей звал, — сказал Якуб. — А коли пришли, значит, за ним пошли. Не за добром.
— Много ли пришло, по-твоему?
— Того не скажу. Кто скажет, тот врёт.
Я спросил про кровь. Я думал, что понимаю, и сказал глупость.
— Он вам кровник?
Якуб посмотрел на меня и коротко покачал головой.
— Нет.
— Отцы ваши воевали.
— Отцы воевали, — согласился он. — Кровь считают не так, Иван Васильевич. Кровь это кто убил. Отца моего убил брат мой Махмутек, и кровник у меня один, и сидит он в Казани.
Он помолчал.
— А этот мне не кровник. Этот мне ровня.
Вот тут я и не понял, что мне сказали.
Я понял слова, но не понял, что за ними.
Две разбитые линии, два царевича без юрта, и обоим надо стать кем-то стать. Место, вокруг которого собираются, одно.
— Государь батюшка тебя не звал, — сказал я.
— Не звал.
— Так я скажу ему, и он позовёт.
— Не надо, — сказал Якуб. — Я сам попрошу.
Наутро он пришёл в Кремль и просил при всех.
Просил он не меня, что было правильно, а отца, и просил не корма, не доли и не места. Просил чести идти со своими людьми на Сеид-Ахметова сына.
Отец слушал, опустив лицо. Отказать он не мог, и это поняли все, кто стоял. Чингизиду, который сам предлагает саблю против того, кто жёг твой город, отказывают только с обидой, а обиду эту читают потом от Городца до Казани.
Отец согласился не сразу. Он подержал молчание дольше, чем нужно, чтобы все услышали, что решает он, а не за него.
— Иди, царевич, — сказал он. — Спасибо тебе.
А я стоял и радовался.
Я в тот день радовался всерьёз, как дурак, и думал, что нашёл человека. Что вот один, кому от меня ничего не надо, и он идёт со мной просто так. Что в этой стране, где я всё считаю наперёд, есть хоть один такой.
Я потом долго вспоминал, как он стоял в палате и просил чести, и как хорошо у него это вышло.
Он был без юрта и без корма. Единственное, чем он мог взять слепого человека за горло, это вежливость, и он это и сделал.
А голодные люди Сеид-Ахмеда, когда их царевича не станет, достанутся тому, кто в тот час окажется рядом с ними и будет им ровня.
Со двора он ушёл сразу и до вечера гонял своих через реку. Коней у него было по два на человека, и все мелкие, лохматые, ребристые. Мои конюхи ходили смотреть и посмеивались.
К жене я пошёл поздно, когда всё уже было расписано и Бородатый ушёл со своими грамотками.
Сперва зашёл к матери.
Мария Ярославна была в городе в пятьдесят первом. Отец был за Волгой, воеводы кто где, а она в Кремле, с митрополитом и с детьми. Посад горел так, что от жара трескались бочки с водой.
Я думал, она станет говорить об этом, но она не стала.
— Юрий у Коломны, — сказала она.
— У Коломны, матушка.
— Он мальчик.
— Он с воеводами.
Она посмотрела на меня и ничего на это не ответила. Мальчиками были оба, и она это сказала одним взглядом, и говорить дальше стало незачем.
— Возьми Селивана, — сказала она. — Он с тобой в Тверь ездил, и голос у него хороший.
— Возьму.
Она перекрестила меня и отпустила быстро, и я понял, что ей легче, когда я уйду.
Марья ждала. Ей пятнадцать лет, идёт пятый месяц, и живот сейчас уже виден. Она сидела не за работой, а просто сидела, и это было на неё непохоже: она из тех, у кого руки всегда чем-то заняты.
Недавно я вернулся от её отца и привёз ей поклон, гребень и поставец камки. Она про поклон переспрашивала три раза: как батюшка сказал, какими словами, и радовался ли.
— Едешь, — сказала она.
— Еду.
— Надолго?
Врать ей я не стал, потому что всё равно бы не вышло.
— До холодов, я думаю. Может, раньше.
Она кивнула. Она это уже посчитала сама, до меня.
— Я в июле тебя ждала девять дён, — сказала она. — А потом привезли.
— Привезли и вот стою.
— Стоишь.
Она не заплакала и не стала просить и это было хуже. Она росла княжной в Твери и знала, за кого её отдадут. Муж наследник, дело его такое, зимой родится ребёнок, и хорошо, если муж к тому времени будет жив. Считать это её выучили раньше, чем шить.