— Ну, по разу дать, да ещё по разу. А там глядеть.
— Сколько кладёшь на выстрел?
— Сколько положено, государь.
— А положено сколько?
Он посмотрел на меня терпеливо, как смотрят на человека, который спрашивает, сколько соли класть в щи.
— По руке, — сказал он. — Вот на эту, на Ворону, я кладу вот так, — он показал горстью. — А на надвратные меньше. Их разорвёт.
— А ежели тебя убьют?
— Онтон знает.
— А ежели вас обоих?
Прокша не обиделся и даже не удивился. Он подумал и сказал:
— Тогда никто не знает.
Он спросил, надолго ли берут, и просил, чтобы к Покрову отпустили: у него дом.
Я смотрел на этих двоих и понимал, что вот с них всё и начнётся. Изба, которую я на будущую зиму придумал ставить, будет держаться на Прокше и на его племяннике, потому что больше не на ком.
А ещё я решил, что будет первой бумагой для этой избы. Не чертёж и не роспись мастеров. Ответ на вопрос, сколько зелья, то есть пороха, класть. Записывать это будет некому, кроме нас, и людей на это тоже надо искать с осени.
Молебен служили утром, перед выходом, и служил митрополит.
Иона стар и уже сам служит редко, и то, что он вышел, значило многое. Он благословил отца, потом меня, потом воевод. Мимо него выйти на войну нельзя, и никто и не думал выходить мимо.
Он держал руку у меня на голове чуть дольше, чем нужно.
— С Богом, Иван Васильевич, — сказал он.
Позапрошлым утром мы с ним говорили про колокола и про медь, и разошлись не то чтобы мирно. Сейчас про это не было ни слова.
Вышли затемно, как всегда выходят.
Совсем недавно с этого же двора я выезжал в Тверь. Так же жгли лучину, так же ругались у поварни. Обоз так же увязали с вечера, сделали опять что не так и переделывали. Тогда везли сукно, серебро и меха, а сотня шла для чести.
Теперь было другое.
Стояли конные, много, темно, тесно и тихо. Стоял обоз, шестьдесят подвод, и семь из них с пушками, порохом и дробью. Стоял Басёнок, уже в седле, и разговаривал с Пёстрым вполголоса. Стояли мои трое, и Руно вертел головой, а Тучко и Кошкин сидели как каменные. Стоял Ощера у моего стремени, потому что ему там велено.
Отца вывели на крыльцо. Он ничего не сказал. Постоял, поднял руку и опустил. Мы тронулись, и на воротах я обернулся один раз.
С левой руки, чуть позади, шёл Якуб со своими. Его люди сидели в сёдлах иначе, чем мои, свободнее, и кони под ними были мельче, и было их четыре десятка.
Он поймал мой взгляд и наклонил голову. Я тогда решил, что он идёт со мной.
Глава 15
На третий день я подумал, что тюфяков у меня может и не быть.
Они конечно сейчас есть, и шли позади на пяти подводах, и с ними Прокша, Онтон и мужики, которых дал Челяднин. Только они уже не с нами.
Конные идут по семи вёрст в час и делают в день сорок. Подвода идёт по четыре и делает двадцать пять, а на подъёмах меньше. К вечеру второго дня они отстали на полперехода, к вечеру третьего уже на переход.
Я послал назад Руно посмотреть, и он вернулся уже в темноте.
— Идут, — сказал он.
— Как идут?
— Плохо идут, государь. У второй колоды ось хрустнула, они её вязали лыком и ехали шагом. Старик говорит, до Коломны довезёт.
— А до реки?
Руно не понял вопроса. Коломна и была на реке.
Прокшу я нашел сам, назавтра, отъехав с полверсты назад от своих.
Он сидел на передке и не встал, потому что не увидел, кто едет, а увидев, встать уже не успел и остался сидеть, только снял шапку.
— Здоров будь, Прокша.
— И тебе здоровья, государь.
— Догоняешь?
— Догоняю помалу.
Он сказал это спокойно, без вины и без жалобы. Он возил их так всю жизнь. Пушку в этом веке никуда не гонят. Её ставят в городе один раз и после трогают редко. А если трогают, то везут как везётся, и никто из-за этого не бранится.
Я поехал рядом шагом и стал спрашивать, сколько народу надо, чтобы снять ствол с подводы и поставить, где укажут.
— Четверо, — сказал он. — Ежели не спеша.
— А спеша?
— Спеша нельзя, государь. Уронишь.
Вот и весь разговор.
Я обещал отцу привезти их назад. Я стал думать, довезу ли я их хотя бы до места, и получалось, что скорее нет, чем да.
А ещё выходило вот что. Ствол не должен ехать на телеге, с которой его снимают вчетвером и не спеша. Ствол должен стоять на том, что едет само и с чего можно бить не слезая. Тогда не важно, успела ли пушка занять место. Место занимает воз, а пушка на нём уже стоит.
Мысль эта была старая и не моя. Ей был уже не один десяток лет, и придумал её в чешской земле человек по имени Ян Жижка, которого здесь не знал никто.
Пришла она ко мне на следующий день после хрустнувшей оси и общения со стариком, который сказал: спеша нельзя.
На четвёртое утро ко мне подъехал Ортемий Голова.