И тогда начал говорить Якуб. Он сидел до того молча, поодаль, там, где кончался свет от костра. Русские воеводы его не звали в разговор, а сам он не лез.
— Мало, — согласился он. — Одного тебя мало, Иван Васильевич.
— Ну и?
— Я с тобой стану.
Он сказал это так, что переспрашивать было нельзя.
— Он волк без стаи, — сказал Якуб. — Отец бит, юрта нет, люди у него чужие, взаймы. Такой волк идёт, покуда за ним идут. Ежели он тебя увидит и мимо пройдёт, назавтра при нём не будет никого. Ему нельзя пройти мимо.
— А ежели он всё же осторожен? — сказал Басёнок.
— Тогда меня увидит, — сказал Якуб.
Он повернулся к огню, и я увидел его лицо.
— Я такой же, как он. Отец мой бит, юрта у меня нет. Он и я, нас двое, а место одно. Ежели он увидит, что я при московском князе стою, а он в поле с чужими людьми, то не стерпит. Ему покажется, что я уже взял то, за чем он шёл.
Никто не сказал ничего. Я про это сам говорить не стал бы. При воеводах распорядиться царевичем, значит уронить его при всех, а он считается выше меня родом, и мы оба это помним. Хотя на самом деле это вопрос спорный, но сейчас Чингизиды выше Рюриковичей.
Он сказал сам, и это было лучше, чем если бы сказал я.
Оставалось объяснить пустой берег.
— На берегу должно быть видно, что рать ушла, — сказал я. — Мы к Коломне и идём. Юрий там, соединяться нам с ним всё равно надо. Пыль по нашей стороне будет настоящая, и обоз пойдёт настоящий. С того берега это увидят. А после разойдёмся ночью.
— И выйдет, что мальчишку у брода оставили, а большие люди ушли к городу, — сказал Кошкин.
— Так и выйдет.
— Оно и правда наполовину, — сказал Пёстрый негромко.
Я сделал вид, что не слышал. Оставалось последнее, и оно было самое трудное.
— Он перед тем, как лезть, пошлёт разъезды. Вверх и вниз по нашему берегу, за реку, посмотреть, что там. Полки в четырёх верстах найдёт всякий, кто туда доедет.
— Найдёт, — сказал Басёнок.
— Значит, назад не должен уйти ни один.
Я повернулся к Касиму. Толмач его сидел рядом и говорил ему в ухо весь вечер, тихо и без остановки.
— Царевич, — сказал я. — Прошу тебя. Двое суток за рекой и по нашему берегу, ты и брат твой. Ни один их сторож не должен вернуться. Ни один. Русские сотни туда не пойдут, там нужны твои.
Касым выслушал до конца и ответил не сразу. Он думал долго, дольше, чем было приятно сидеть, и смотрел не на меня, а на огонь. Я за это время успел подумать, что будет, если он откажет. Замысел мой рассыплется в этот же вечер, и придётся делать по-пёстрому, и это будет разумно.
— Пойду, — сказал он.
— Государь, — сказал Гридя. — А ежели он сотню пошлёт на самый брод? Пробную. Она полезет, поднимется, поглядит и назад.
— Ну?
— Пропустим — она поле увидит. Побьём — он поймёт, что там не пусто.
Я подумал и не нашёл ответа, потому что хорошего не было. Было два плохих, и который из них хуже, зависело от того, сколько их пойдёт и как они пойдут.
— Посмотрим, — сказал я.
Гридя кивнул. Ему это, кажется, даже понравилось.
— А ежели он встанет и не полезет? — сказал Басёнок. — Бегич на Воже стоял, сказывают, дён пять.
— Корма у нас на четыре дня, — сказал я.
— То-то и оно.
На этом я встал.
— Быть по сему.
Никто мне не поперечил, и никто не сказал, что дело доброе. Встали, поклонились и пошли к своим.
Так я в первый раз в жизни отдал приказ, которого не поддержал ни один человек.
Я лёг и не заснул, а стал разбирать по частям, как оно может не выйти, и вышло у меня девять мест.
Он может не полезть или не там. Он может послать пробную сотню, и её придётся или пропустить, или бить, и оба раза это плохо. Разъезды его могут уйти далеко, и тогда он увидит перелески. Полки могут выйти вразнобой. Дым может подняться рано, и тогда они придут на пустой берег. Дым может подняться поздно, и тогда подавать его будет некому. Тюфяки могут не доехать. Касим может не встать, где просят, потому что просят, а не велят.
Девять мест, и в каждом из них всё держалось на одном человеке, который может не успеть, не расслышать или испугаться.
А сверх того была вода, которой я не видел, и берег, который я видел один раз в жизни и лёжа.
Я лежал и думал, что человек, который придумал это на четвёртый день пути, ни одного из этих девяти мест не проверил своими глазами.
Они уходили в третьем часу ночи, чтобы к рассвету быть далеко. Я вышел их проводить. Касим уже сидел в седле и говорил со своими, а Якуб затягивал подпругу и делал это долго, дольше, чем нужно. Он явно ждал, что я подойду.
— Царевич.
— Слушаю, Иван Васильевич.
Я сказал это сразу, без захода, потому что заходов он не любил.
— Ты юрта хотел. Как у брата твоего, у Касима. Ты в Москве отцу моему и людям московским сказал, что просишь чести.