Он выпрямился и стоял.
— Будет тебе юрт, — сказал я. — Ежели Мазовшу побьём — будет. Город с волостями и корм, как у Касима.
Он молчал. Я знал цену тому, что говорю, и знал её до последней деньги.
Юрт даёт великий князь. Землю и корм отпускает казна. А княжеский казначей пять дней назад при полной палате сказал, что рать ходила на Вятку и пришла ни с чем. И что подвод он даёт шестьдесят, а не девяносто.
Я обещал то, чего у меня не было. Обещал за спиной отца, который жив, зряч головой, сидит на столе и таких вещей не забывает.
Я это понимал, стоя там, и всё равно сказал.
— Слово князя, — сказал я.
Он не поблагодарил, хотя получил ровно то, за чем пришёл в Кремль незваный, и получил на неделю раньше, чем мог рассчитывать, и такие вещи вслух не отмечают.
— Слышал, — сказал он.
Потом взял повод и спросил, глядя мимо меня:
— Брат мой знает?
— Нет.
— Не говори ему, — сказал Якуб и сел в седло.
Они выехали вдвоём, впереди своих, стремя в стремя, и разговаривали по дороге, и я слышал, как Касим что-то сказал и как Якуб коротко засмеялся.
Я стоял и смотрел им вслед, и мне было хорошо, потому что у меня теперь есть двое, на которых можно положиться.
К Коломне пришли назавтра к вечеру.
Юрий выехал встречать за две версты и выехал по всей форме: со своими детьми боярскими, с трубачами, в новом тегиляе и на белом коне. Он готовился, и это было видно за версту.
А как подъехал ближе, я увидел, что он всю дорогу боялся, что я не приду.
Ему шестнадцатый год. Он два месяца сидел на своей первой ставке и распоряжался людьми, которые вдвое его старше. И всё у него было хорошо, покуда за реку не пришла орда. Тогда он послал гонца и велел передать не государю великому князю, а мне, и в ту минуту он был не воевода, а мальчишка, который привык в драке полагаться на старшего брата.
Он это понял в тот же день и мучился этим все шесть дней, пока я шёл.
Мы обнялись, и он сказал:
— Долго ты.
— Быстрее не вышло.
— У меня стоят полторы тысячи, — сказал он. — Я их сам смотрел. Все конны и оружны, ни одного пешего.
Он сказал это в первые же полминуты, и было видно что всю дорогу вёз эту фразу в себе.
— Хорошо, — сказал я. — Мне ровно столько и надо.
Мы пошли шагом, стремя в стремя, и я стал рассказывать, а он слушал и не перебивал.
Он не спорил ни разу. Ни про перелаз, ни про перелески, ни про стяг. Про стяг он только посмотрел на меня сбоку и промолчал, и я не понял, что это значило.
В городе нас ждали. Воевода коломенский выставил корм на всю рать. Первое место за шесть дней, где мы кормились не из своего обоза.
Ховринских подвод к тому вечеру оставалось на полтора дня. Я про это думал весь ужин.
Сидели недолго. Я велел никого не поить, и меня послушались, хотя обычай был другой.
Юрьевых воевод я осмотрел сам. Их было двое: старик Дмитрок Кувшин, который сидел на Коломне ещё при деде, и молодой Ондрей Хабар, приставленный к брату из московских. Оба, покуда я говорил, глядели не на меня, а на Юрия, и это было правильно, и мне это понравилось.
— Правое крыло твоё, — сказал я.
Он сперва не поверил.
— Моё?
— Твоё. Пятьсот сабель, встанешь у Прудища, за перелеском, и будешь стоять там столько, сколько надо.
Он покраснел так, что это было видно в сумерках.
— А Басёнок? — спросил он.
— Басёнок в середине. Середина решает.
— А левое?
— Пёстрый.
Он посчитал в уме и посчитал верно.
— А ты, стало быть, нигде.
— Я у брода.
— С кем?
— С малой сотней.
Юрий остановил коня.
Он стоял и смотрел на меня, и я видел, как он складывает одно с другим и как у него сходится.
— Так они на тебя пойдут, — сказал он.
— На то и рассчитано.
— А мы в четырёх верстах.
— В четырёх.
Он тронул коня и поехал молча, и молчал долго, дольше, чем я ждал.
— Юрий, — сказал я. — Теперь слушай главное, и другого главного у тебя не будет.
— Слушаю.
— Ты выйдешь по дыму. Не раньше. Ты будешь стоять и слышать, как за перелеском дерутся, и не выйдешь, даже когда будешь видеть что дело идёт худо. Пока нет дыма, тебя на свете нет.
— Понял, — сказал он сразу.
Слишком сразу.
— Повтори.
— По дыму, — сказал он. — Не раньше. Чего тут повторять, брат, я не дитя.
И вот тут я понял, что он не понял.
Он думал, что я боюсь, как бы он не проспал. Он не думал о другом. Стоять и слушать, как в четырёх верстах убивают твоего брата, это работа которая тяжелее всякой сшибки. И делать её надо не четверть часа, а сколько придётся.
Я хотел сказать это словами и не стал. Такие вещи словами не передаются.