После этого он больше не бегал. К седьмому году говорил по-татарски лучше, чем некоторые в стане.
Абдулла знал в ставке всех. Знал, что к Кутлубуге надо подходить утром и никогда после полудня. Что Хафиз глух на левое ухо и злится, когда переспрашивают, поэтому заходить к нему следует справа. Что у молодого бека Тимера долги и что при нём не говорят про коней. Знал, у кого можно выпросить лишнюю лепёшку, и знал, что просить надо не за так, а за письмо домой.
Своего имени он семь лет не слышал вслух. Его звали Кагазчи, что значит бумажник. Кличку дали в первый год, когда он ещё рассказывал про своё ремесло, и она к нему прилипла. Бумаги он за все эти годы не сделал ни листа.
Один раз, на третьем году, он всё-таки попробовал.
Набрал тряпья из выброшенного, вымочил в бочонке за кибитками, истолок камнем. Формы у него не было, и он натянул на рамку конский волос. Получилось четыре листа, кривых, с дырами, серее того, что продавали в Хаджи-Тархане.
Их нашли и отнесли Хафизу. Хафиз посмотрел, помял лист в пальцах и велел выбросить бочонок, потому что от него шёл дух. Про листы он ничего не сказал. После этого Абдулла больше не пробовал.
Русских слов он знал десятка три, и все от толмача.
Толмача звали Оксён. Он был из-под Одоева, взят мальчишкой, сидел в улусе двадцать второй год. Имел жену из татарок и четверых детей. По-русски говорил медленнее, чем по-татарски, и, подбирая слово, шевелил губами. Домой он не хотел. Он однажды сказал, что дома у него никого не осталось, а тут двор и лошади, и сказал это спокойно.
Вечерами у костров рассказывали про Москву.
Ходили туда шесть лет назад, и половина стана там была. Рассказ Абдулла слышал раз сто. Пришли под самый город, пожгли всё, что стояло за стенами, стояли у стен, а те заперлись и не вышли. Ни в поле не встретили, ни следом не пошли. Так и утёрлись.
Из этого выводили, что урусы воевать не умеют вовсе. Что у них много всего и мало смелости. Что сидеть за стеной это не война, а сидение, и что оттого к ним и ходят.
Абдулла повторял это про себя, когда бывало тревожно. Чужие слова годились для успокоения не хуже своих.
Одно он всё же заметил, и заметил потому, что слушал сто раз, а не один. Рассказ год от года рос. В первые годы говорили, что пожгли посад. Потом стали говорить, что жгли под самыми стенами. К нынешнему году выходило, что город чуть не взяли и не взяли только оттого, что царевич не захотел.
Он это заметил и никому не сказал. Говорить такое в коше было незачем и опасно.
Про самих урусов, помимо войны, он думал редко и без злобы.
Земля их лежала за рекой, и он видел её издали второй день. Лес, лес и лес. Он вырос там, где город старше всякой памяти. Вода там идёт по улицам в выложенных руслах. Изразец на стене медресе такой, что его видно за версту. А тут всё было из дерева и войлока. Даже то, что называлось у них городом, было, говорили, рублено из брёвен.
Окраина мира без ремесла. Он так и думал, спокойно, как думают о погоде.
Дозорные, ушедшие за реку, не вернулись третий день. Первых отправили ночью, шестерых. Потом ещё десяток. Потом двоих из тех, что ходили сюда прошлым летом и знали броды. Никто не вернулся.
В ставке третий вечер кричали. Абдулла сидел под пологом с чернильницей, потому что мог понадобиться, и слышал кусками.
Кутлубуга говорил, что берег пуст, и что оттого некого встретить и не с кем сойтись. Тимер отвечал, что пустой берег так не бывает. Хафиз сказал, что урусы отошли к городу, как отходили всегда, и что сидят там за стенами и ждут. Кутлубуга это подхватил. А царевич молчал.
У Абдуллы в голове услышанное сложилось как он себе это и представлял. Отошли, заперлись в своем деревянном городе и сидят. Всё складывалось именно так, как он слышал у костров седьмой год. Про дозорных он подумал, что в лесу заблудиться легче, чем в степи.
Оксён в тот вечер сидел у обозного костра и точил нож. Абдулла сел рядом.
— Много народу набрали, — сказал Абдулла по-татарски.
Оксён потрогал лезвие большим пальцем.
— Верёвок много, — сказал он.
— Ты считал?
— Я и без этого вижу.
ТОлмач ещё поточил и добавил, что вязать будут в двух местах: у брода и на дневке. На дневке всегда путаница, потому что учёт ведут разные люди.
Абдулла спросил, бывал ли он в тех местах. Оксён ответил, что его самого взяли не тут, а ниже. Что шёл он тогда девять дней и на девятый уже не помнил, откуда идёт. Сказал это ровно, как говорят о давней работе. Потом свернул нож в тряпицу и пошёл спать.
Верёвок в тот вечер добавили ещё. Абдулла их не считал, потому что не велели. Ночью он вышел из-под полога и спустился к воде.