На этом я и остановился.
Дело в том, что я перебрал слишком быстро. По хорошему так не делают. Такие решения это вопрос не минут, а дней, а то и недель: спрашивают у сотских, смотрят людей, ищут. Я не спрашивал ни у кого и не искал ни разу.
Я нашёл ответ, который меня устраивал, и остался им доволен.
Два месяца я двигал людей. Ставил Юрия за перелесок, просил Касима идти за реку, обещал Якубу юрт, которого у меня нет. Всё это я делал головой, издали, и все они шли туда, куда я показывал.
На сей раз всё должно сойтись на мне. Не потому, что так честнее, она тут дешёвая, ею полки не заменишь. А потому, что я двадцать лет читал про такие дни в столбцах и в летописях. Всё это время я знал их с той стороны, где бумага. Сегодня узнаю с этой.
И драка эта будет правильная. Тут не за кого стыдиться, не надо ничего выгадывать и не с кем торговаться. Стоит человек на своём берегу, и через реку к нему лезут, чтобы взять его людей на верёвку. Ясней в моей жизни не было ничего.
Так что я хотел этой драки, и давно, и это надо было сказать себе прямо, а не искать двойников.
— Пора, государь, — сказал Руно.
Селиван отслужил коротко, прямо у шатра, и все стояли без шапок и шлемов. Он читал скоро и привычно. На «спаси, Господи, люди твоя» голос у него не дрогнул ни на миг. Он служил это в шестой раз за двадцать лет.
Потом сели и поехали к воде. Светать начало по дороге, и стали мы наверху подъёма, в двадцати саженях от бровки.
Я нарочно не полез к самой воде. У воды меня было бы видно хуже: там кусты и низина. А наверху стоял на голом месте, и за спиной у меня было пустое поле. От того берега меня было видно целиком, вместе с конём, стягом и красным.
Ока в этом месте шириной сажен в сто. Вода стояла низко, шла ровно, и на середине лежала светлая мель, вытянутая по течению.
Рассвело, и я увидел орду. Первое, что видно с берега, не люди, а дым. Кострища, которые не гасили с ночи, штук сорок, и дым от них шёл вверх ровно, потому что ветра не было. Потом стало видно движение, и движение было по всему берегу, версты на полторы, и оно не собиралось в одно место, а шевелилось везде сразу.
Считать орду с берега нельзя. Это надо сказать прямо. Я читал такие донесения в архиве, а последние недели их привозили мне самому. Числа в них не сходятся никогда. Каширская сторожа насчитала три тысячи, а коломенские десять. И обе видели одно и то же.
Считают глазом, а глаз считает по площади. Площадь занимают не воины, а кони. При каждом всаднике две-три заводных, при ставке верблюды, при обозе гурт на убой. Вот и выходит, что на глаз их втрое.
Я считал по-другому и не потому, что умнее. Я считал потому, что мне уже сказали.
Якуб сказал: беги пять, может шесть, и каждый привёл своих. Бек ведёт от трёх сотен до тысячи, смотря кто он. Отсюда четыре тысячи, и это я знал ещё в Москве, и то, что я видел сейчас, этому не противоречило.
Ставку я нашёл не сразу. Лица оттуда не разглядеть, и одежды тоже. Разглядеть можно только что есть.
Место, где стоит куча заводных коней, вдвое гуще, чем везде. Над этим местом торчит бунчук (бунчук — конский хвост на древке, знак ставки). А вокруг одного человека держится тесная группа, десятка полтора, и держится так, что не расходится, куда бы он ни двинулся.
Он там стоял с рассвета и не двигался. Мазовшу я никогда не видел. Он меня видел с трёх шагов, несколько недель назад, когда меня вытащили из этой самой воды без памяти и повезли в шатёр. Я тогда его не видел, потому что был без памяти.
Теперь мы смотрели друг на друга через сто сажен, и он знал, кто на белом коне под красным стягом, потому что кто же ещё.
— Гридя.
— Здесь, государь.
— Твоя земля где?
Он показал рукой назад и вправо, за поле.
— Две версты. За тем вон гребнем.
— Люди?
— Ушли на четвёртый день. Всех увёл, и скотину увёл. Одни ульи бросил.
Он сказал про ульи так, что стало ясно: про ульи он думал всю ночь.
Слева от нас, ниже по склону, где осыпь и куст, стояли тюфяки. Прокша довёз четыре ствола из пяти. Пятый остался на дороге со сломанной осью, и старик про это доложил мне накануне сам, первым делом, не дожидаясь, пока спросят. Стволы сняли с подвод вчетвером не спеша, ночью, и обложили дёрном, и с воды их не было видно совсем.
Тюфяк бьёт не ядром. Он бьёт дробью, вернее дробом, рубленым железом и мелким камнем, насыпанным в ствол горстями. Бьёт один раз и недалеко, сажен на полсотни, это чуть больше ста метров. Зато на этих полусотне саженях один ствол работает как сотня луков разом и в упор.