Онтон сидел при них с фитилём, потому что так было велено.
Ощера подъехал ко мне, когда совсем рассвело. Он был со мной от Москвы и ехал всю дорогу в середине. На совете за Мячковом он сказал ровно одну речь, и крыть мне было нечем. Я тогда сделал по-своему. С того вечера мы про это не говорили ни разу.
Он остановил коня рядом и стал смотреть на тот берег.
— Иван Васильевич, — сказал я.
— Государь.
— Ты чего тут?
— При тебе.
Мы постояли.
— Восемь человек тебе поставлю, — сказал он. — Мои холопы, все конны, все в железе. Двое с рогатинами, шестеро с щитами.
— На что мне восемь?
— Не воевать, — сказал он. — У них дело одно, и я им его вчера сказал. Будешь ты стоять, они кругом. Пойдёшь, они кругом. Свалят тебя, вынут.
— А ежели я их пошлю?
— Не пойдут, — сказал он спокойно. — Они мои, а не твои.
Я подумал и не нашёл, что на это ответить. Федор все время был рядом со мной, кроме совета, и я знаю, что на этот раз он будет за меня биться не на жизнь, а на смерть.
Ощера всё это устроил сам, вчера, ничего у меня не спросив. И устроил именно то, что я сам себе назначил бы, если бы додумался.
— Ставь, — сказал я.
Он кивнул и отъехал.
Восьмерых привели через четверть часа. Старший назвался Фёдком Овцой. Был он лет тридцати пяти, с рубцом через бровь. Первым делом он объехал меня кругом и посмотрел, с какой стороны у меня щит. С Федором они только молча обменялись взглядами.
Они полезли в девятом часу, и полезли не всей силой. Сперва вошли в воду человек полтораста. Шли не порядком, а вразброд, и на середине, на мели, стали, и стояли долго, и я понял, что они щупают дно.
Гридя ещё за Мячковом спросил меня про эту сотню. Пропустим, она увидит поле и перелески. Побьём, он поймёт, что берег не пуст. Я тогда сказал: посмотрим. Ответа у меня не было ни в тот вечер, ни в эту минуту.
А вышло само, и вышло не так, как мы оба думали.
Они поднялись на осыпь, растянувшись, и стали наверху, шагах в трёхстах, и встали. Они не поехали смотреть поле, а остановились и стали смотреть на меня.
Тут до меня и дошло, отчего Гридин вопрос был не страшен. Пробную посылают, чтобы узнать, что на берегу. А на берегу стоял Великий Князь под стягом, и после этого им уже нечего было узнавать. Они получили ответ раньше, чем начали искать.
Один отделился и поехал вправо вдоль бровки, шагом, поглядывая. Пошёл он туда, откуда через версту видно поле до самых перелесков.
— Руно.
— Вижу.
— Не пусти.
Руно взял десяток и пошёл наперерез, но татарин повернул и вернулся к своим. Никто не выстрелил ни разу.
Через минуту оттуда пустили стрелы.
Стреляли с трёхсот шагов, на подъёме, и это стрельба ни во что: на таком расстоянии стрела приходит уже мягко и панциря не берёт. Она берёт коня, потому что конь не в панцире и потому что он большой.
Первым лёг конь под Ортемием Головой.
Стрела вошла ему в шею сбоку, и он прошёл ещё шагов десять, и сел, и завалился. Ортемий выскочил из седла чисто, не запутавшись, и остался стоять над ним пеший, посреди сотни, и не тронулся с места.
Это был мой конь. Тот самый, которого я велел ему дать из своих запасных. Из-за него он потом три дня ехал и мучился, потому что так не делается.
— Ортемий! — крикнул я. — Бери у Курицы заводного!
Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом наклонился, вынул из седла лук и саадак и пошёл к заводным своим шагом, не побежав.
Стрелять в ответ я запретил ещё ночью.
Причина простая и считается на пальцах. У меня сто луков. У них четыре тысячи. Всякий обмен стрелами я проигрываю в сорок раз, и проигрываю не в первый час, а сразу. Стрелять я велел только в упор и только тогда, когда полезут на нас.
Постояли так с полчаса. Они пускали стрелы редко, для порядка, и подходить ближе не стали. Потом развернулись и пошли назад к воде.
Я смотрел, как они переходят обратно, и думал, что докладывать он будет одно: на берегу князь, при нём от силы сотни полторы, а полков нет в пределах видимости нет. Половина этого была правда.
В десятом часу орда тронулась.
Пошли они широко, всем перелазом, по восьми и по десяти в ряд, и пошли не спеша, потому что спешить по такому дну нельзя. Вода поднялась им до стремени, кое-где выше. Мы стояли, пока первые не вышли на нашу сторону.
— Пошли, — сказал я.
Отходили мы, как учили с вечера, и учили я их сам, три раза, на этом самом поле.
Половина сотни садится и уходит назад на двести шагов. Останавливается, разворачивается, стоит лицом. Тогда снимается вторая половина и проходит мимо первой ещё на двести. И так далее, и никто не поворачивается спиной больше, чем на минуту.
Вещь эта нехитрая. Вся хитрость в том, чтобы делать её медленно, когда сзади кричат и бьют по крупу стрелой.