Бумагу сюда возят из-за моря и возить будут ещё сто лет. Первую свою мельницу поставят при моём внуке, и поставят плохо, и она чаще будет стоять, чем работать. Так я знал из известной мне истории.
А государство пишет. Оно только тем и живёт, что пишет: разряды, росписи, отписки, писцовые книги, память по памяти. Всё, что я собираюсь строить, должно лечь на листы бумаги, которого на Руси своей нет. Её везут из других краев и стоит она очень дорого и берут за неё серебро.
И вот передо мною сидит человек, который знает, как её делать, и его семь лет никто об этом не спросил.
Я спросил, как его звать.
— Абдулла, — сказал Оксён. — В коше его звали Кагазчи. Это по-ихнему бумажник и есть.
Семь лет его звали по ремеслу, которым он ни разу не занимался. Я сказал, что беру его к себе. Оксён перевёл. Абдулла кивнул и опустил глаза, и на лице у него моё решение не отразилось никак.
С Оксёном вышло короче и хуже. Я спросил, пойдёт ли он ко мне толмачом. Он подумал и спросил, куда денут остальных. Я сказал и он тут же ответил.
— Жена у меня там, — сказал он и мотнул головой на реку. — И четверо детей.
Ушедшие на тот берег уходили ночью, кусками, каждый бек со своими. Куда ушёл его улус, не знал ни он, ни я.
— Домой не хочешь?
— Дома нету, государь. Двадцать первый год.
Я велел записать их не к пленным.
Делили на третий день, с утра, при всех.
Ховрин сидел в Москве, и считать деньги было некому, кроме меня.
Пятнадцать человек, за которых дадут выкуп, идут в Москву и в казну. Я сказал это первым, чтобы дальше про них не думали.
Дальше пошли рядовые.
Семьсот сорок семь простых татарских воинов. Это кроме тех, кого захватил Касим, про них речи вообще не было и пятидесяти более ценных владеющих ремеслами. Кормить и стеречь пленных уже начали с прошедшего. А продавать их прямо здесь некому. Русский холоп из степняка получается плохой: работу с землей он знает плохо.
— Отдаю Якубу, — сказал я.
Стало тихо. Добыча по обычаю делится между всеми, кто был в деле. Сейчас Великому Князю достается примерно половина, пятая часть другим князьям, боярам и воеводам, а процентов тридцать рядовым воинам. Участие Якуба в сражении на нашей стороне для нынешних времен событие экстраординарное и впервые встал вопрос о его доле при разделе добычи. Я вынимал из общей кучи семьсот сорок семь голов и отдавал их человеку, который в этой куче доли раньше не имел.
— Из моей доли беру, — добавил я. — По коню за голову. Кони в общий раздел.
Пёстрый посчитал раньше всех и первым поднял глаза.
Семьсот сорок семь коней в общий котел сейчас это будет не меньше, чем стоит весь этот полон и в Москве, и в Каффе, и где угодно. Никто не в убытке. Возразить нечего, никто и не возразил.
Дальше делили просто. Великокняжеская долю положили лошадей и пятьдесят семь ценных пленников из простых, имеющих ремесло, отдельно все знатные и кое-что из кошта. В итоге в этот раз она меньше обычной. Юрию доля считалась с учетом коломенских и она вышла большой, потому что коломенцев было пятьсот. Полкам Басёнка и Пёстрого по людям. Воеводам по чину. Тюфяжной команде отдельной строкой, потому что их было шестеро, а сделали они больше иных сотен. Про Касима я сказал в конце.
— Царевича отдаю Касиму.
Тут поднял голову Басёнок, и поднял так, что стало ясно: он ждал этого с самого утра.
Объяснять я стал не ему, а всем. Мазовша в московских руках не стоит ничего. Его надо держать и стеречь, и это расход. Показать в Москве можно один раз. На другой день он станет узником, которого надо кормить двадцать лет. Ни улуса за ним, ни войска, ни земли.
В касимовых руках он стоит табуна и не одного.
Сеид-Ахметовы улусы стоят без вождя. Люди в них есть, зимовать надо всем, а звать некого. Тот, у кого в руках такой Чингизид, разговаривать с этими улусами будет стоя над ними, и разговор пойдёт не про грабёж, а про то, кому кланяться.
Я продавал не человека. Я продавал разницу между двумя ценами, и разница эта была вся моя прибыль.
Цену я назвал вслух: табун и служба по зову. Прийти со своими, когда позовём, и прийти без торга.
— А коли не придёт? — спросил Басёнок.
— Придёт.
Долг между Чингизидом и Московским князем не бумажный. Взыскивать его придётся когда-нибудь потом, при обстоятельствах, которых я сейчас не вижу. Но взыщется.
Мазовшу везём в Москву, показываем и оттуда отправляем в Городец. Верхом, без пояса и без оружия, между двумя всадниками. В клетке не повезём.
Про клетку я не объяснял никому. Товар, который я продал Касиму, портится от позора. Опозоренный царевич не соберёт никого, и Касим за него не даст ничего, и правильно сделает.