Якуб всё это выслушал стоя и не сказал ни слова.
Он получил семьсот сорок семь голодных людей без вождя, и это его первые люди, и другого начала у него пока не будет. А его брат возможно получил ключ к чужим улусам. Человек, которого он третьего дня хотел зарубить у самой воды, уходил живым, целым и оплаченным.
Табун переводили на четвёртый день, ниже перелаза, где берег положе.
Я смотрел с гребня и стоял долго.
Гнали его не как скот. Скот гонят кругом, а табун сбивают в ядро и ведут вожаком, и ведут шагом, и по-другому нельзя. Триста Касимовых людей шли широкой разомкнутой цепью и справлялись.
Гридя Сухой стоял рядом.
— Четыре тыщи триста, — сказал я.
— Считали?
— Считали дважды.
Он покачал головой и ничего не сказал.
Москва берёт коней с Ногаев по весенним торгам, и в хороший год берёт сейчас тысячи полторы.
Семьсот сорок семь голов из моей доле в общий раздел воеводам и полкам.
Кроме этого было еще около пяти сотен лошадей которые получили какие-либо ранения во время битвы. Три десятка наиболее ценных из них я решил забрать в великокняжескую конюшню. Их поведут отдельно и будут лечить. Три жеребца были просто красавцами и на мой взгляд годились для использования в качестве производителей, если конечно удастся вылечить.
Остальных я решил отдать Якубу. Часть из них конечно он прикажет забить просто из тех соображений, что пленных надо кормить, а пока рассчитывать можно только на эту конину и то, что было захвачено. То останется и будет вылечено даст ему свой свой табун.
Я быстро посчитал как распределился захваченный табун и числа сходились. И они сошлись сразу, с первого раза, и это было хорошо. Так как я хорошо помнил как третьего дня, на берегу, не мог сложить восемь и семь.
Гридю я позвал вечером, и позвал при коломенских.
Он назвал перелаз. Он назвал дно, ширину выхода, подъём с осыпью, оба перелеска и то, как стоит вода в межень (межень — самая малая, летняя вода). Весь замысел был построен на его словах, и без него мы бы стоять выше по реке и ждать там, где никто не пришёл.
Земля у него в двух верстах от воды. Служит он на берегу с тех пор, как начал служить, и служит уже двадцать второй год.
Спросили его мнение за эти двадцать два года один раз.
— Пойдёшь ко мне? — прямо и сразу в лоб спросил я.
Он не понял сразу.
— Куда, государь?
— В Москву. Ко мне на двор. Берег весь распишем заново, от Калуги до Коломны, и расписывать будешь ты.
Гридя молчал дольше, чем было удобно.
— Я, государь, грамоте плохо обучен, — неуверенно наконец ответил он.
— Мне не грамота твоя нужна, а то, что ты знаешь. А грамотея я к тебе приставлю.
Тогда он молча поклонился. Коломенские стояли тут же и слышали всё до последнего слова, и мне это и было нужно.
Вечером я сложил в кожаный короб всё, что мы за четыре дня написали.
Семь листов чужого письма и четыре десятка берестяных трубок. Своя береста и чужая бумага.
Глава 20
Звонить начали, когда нас увидели с Болвановья, и звонили во все колокола.
Так звонят на Пасху, Рождество, Успение и на Богоявление. Больше ни по какому случаю в году так не звонят, и всякий в городе это знает с детства. Пятый случай не расписан нигде. Он бывает, когда рать возвращается с поля.
Последний раз во все колокола по такому случаю в Москве звонили шесть лет назад, второго июля, и звонили не о победе. Тогда Мазовша ушёл от стен сам, ночью, никем не гонимый, и город остался цел, хотя посад сгорел весь.
Теперь Мазовша ехал в двадцати шагах позади меня.
Навстречу вышли за посад, к самому выгону. Впереди несли кресты и хоругви, и клир шёл весь, до последнего дьячка. Иона стоял под большим крестом, и делать это ему было тяжело. Митрополиту за семьдесят, и служит он редко. В последний раз он выходил, когда провожал нас в поход.
Отец сидел верхом. Коня вели в поводу двое, и он держался прямо и не искал рукой ни седла, ни человека рядом. Он слеп одиннадцатый год и ездить умеет, а показывать людям своё увечье не станет никогда.
Народу вышло тысяч двадцать, и это была не только половина города, но и народ с окрестностей.
Я слез шагов за тридцать и пошёл пешком, и рать за мной сделала тоже самое. Это тоже чин, а не смирение. К митрополиту и к государю верхом не подъезжают.
Голоса были кругом, и никто в них не разбирал, кто говорит.
— Побили! Побили татар!
— Царевича везут, сам видел, вон, с краю!
— Полону-то, полону!
— Иоанн Васильевич, князь наш! Любо, князюшка!
Мазовшу вели между двумя всадниками, без пояса и без оружия, но верхом.
Про клетку мне сказали дважды. Первый раз Ощера, ещё на дороге, осторожно, вполголоса, и он вправду думал, что так лучше. Второй раз, уже в городе, сказали иначе и веселее.