Клетки не будет, и не будет её не из жалости. Я продал этого человека Касиму, и цена его держится на том, что он остаётся тем, кто есть. Опозоренный царевич не соберёт под себя ни одного улуса. За такого мне не дадут и телеги, и правильно не дадут.
К нему подходили близко. Шли рядом, заглядывали в лицо, поднимали детей на руки, чтобы видели.
Он не смотрел ни на кого. За четыре дня дороги он не сказал ни одного слова, и в Москве не сказал тоже. Лицо у него было ободрано от правой брови вниз, об осыпь, и струп ещё не сошёл.
Митрополит Иона поднял крест, и я подошёл под благословение первым после отца.
Успенский Собор стоял на подпорах, брёвнами в четыре ряда с каждого угла, и вдоль закомар шла старая трещина. Внутри от этого было темнее, чем должно быть, потому что окна с южной стороны заложили ещё весной.
Мирополит благодарственный молебен Пресвятой Богородице служил сам, от начала до конца, и голос у него быстро сел.
Я весь молебен простоял, глядя в одну точку, потому что Победу благодарили не за князя. Благодарили Пресвятой Богородице за заступничество, она даровала, умолила и не дала посрамить войско христивнское. Так пели в пятьдесят первом, когда Мазовша ушёл сам. Другого объяснения у города тогда не было. Ушёл, а почему, не знал никто, значит, Пречистая отвела. Теперь пели то же самое.
Накануне я четыре дня назад резал бересту и знал эту победу по частям.
Она была сложена из слов Гриди Сухого, который двадцать два года стоял на берегу и которого до августа не спросил никто. Из четырёх стволов, что шли на пять подвод позади рати и чуть не опоздали. Из ветлы, промоины и кустарника, выбранных не за красоту. Из двадцати одной минуты Юрия и одиннадцати минут Пёстрого, которые стоили четырёхсот ушедших. И из пятидесяти четырёх человек по моей сотне.
Про себя я отметил одно. Город записал эту победу так, как ему удобно её помнить, и записал сразу, в тот же день, не дожидаясь никого.
Столы поставили на дворе, потому что в палате все не сели бы. Нищим раздавали у ворот, и раздавали хлебом и деньгами, и раздача шла до темноты. Колодников из тюрьмы выпустили тем же вечером, кроме татей и душегубов. Это делается по всякому такому случаю и делается не в чью-то честь. Так положено.
За столами садились по чину, и чин этот все знали наизусть с детства, Но я его сегодня нарушил.
Юрий сидел выше, чем сидел в июне. Ему шестнадцать, за ним было первое лето со стягом и правое крыло в битве, и вышел он по дыму, как было велено, а не когда захотел. Про двадцать одну минуту он в тот вечер рассказал раз восемь, и всякий раз одинаково, и всякий раз слушали.
Пёстрый сидел там, где ему положено. Про овраг он рассказывал сам, первым, никого не дожидаясь, и рассказывал коротко.
А Ортемия Голову я велел посадить за стол рядом с ближними и все поняли почему. Стяг он держал от полудня до вечера и не выпустил ни разу.
Прокши на этом дворе не было. Он не того чина, и вся тюфяжная команда не того чина, и посадить их за эти столы нельзя было никак. Я это заметил и не стал ничего менять. Такое в один вечер и на глазах у всех не меняют. Объяснять пришлось бы полдня, и всё равно не объяснишь. Им отнесли со стола отдельно. Это тоже обычай, и он тут был кстати.
Гридю я тоже посадил рядом собой, те кто был на Оке этому не удивились, а отличии от московских. За столом были и царевичи, что было для многих удивительно.
К матери и к жене я попал только к вечеру.
Мать сказала, что похудел. Я сказал, что в поле все худеют. Она посмотрела и не поверила ни одному слову, и это у неё выходит без всякого труда.
Марья была на шестом месяце и с лета сильно раздалась. Она спросила про то, чего не видела и видеть не могла.
— Правда ли, что ты сам вниз ходил? К воде?
— Ходил.
— Зачем? — голос её задрожал.
Ответить на это было нечего. Затем, что увидел плотный клин посреди рассыпанной толпы и понял, кого там берегут. И это была единственная глупость, которую я себе позволил в тот день, и уже знал, что это глупость, ещё когда соскакивал с коня.
— Затем, что надо было, — сказал я.
Она помолчала и сказала, что ей рассказали иначе. Что будто бы я сшиб царевича с седла копьём.
— Копья у меня не было.
— Я так и думала, — сказала она.
Разбирали дело на третий день, в палате, при немногих.
Сидели Патрикеев, Ховрин, Оболенский Василий Иванович. Бородатый сел с краю и писал.
Я докладывал числами и начал с них сразу, без предисловия.
Своих убито двести сорок один человек, по всем полкам. По моей сотне с ранеными потеряно пятьдесят четыре, погиб мой старый оружейник Федор. Раненых по всем полкам четыреста с лишним.