Пленных взято семьсот шестьдесят два. Но это кроме тех, кого взял Касим. Из них к выкупу пятнадцать, имена в росписи. Трое из них чингизиды. На этих словах Ховрин довольно потряс головой и мне показалось, что сейчас облизнется как кот на сметану. Больше тридцати пленников представляют интерес за своё ремесло и они все будут за мною. как и отобранные мною раненые лошади, если выздоровеют.
Коней взято четыре тысячи триста, считаны дважды. Наряд возвращён: один ствол треснул по казне на втором выстреле. Зелье израсходовано не всё, а дроб весь.
Отец слушал, повернув лицо чуть в сторону, как слушает слепой.
Про встречу и про молебен ему подробно рассказали. Мазовшу он не видел и не увидит никогда. Он спросил про него не то, что спросил бы зрячий.
— Молодой?
— Под тридцать.
— Голос какой?
— Не слыхал, государь. Он нам еще ни одного слова не сказал.
Отец кивнул, будто это ему что-то сказало, и, может быть, вправду сказало. Дальше я доложил как распорядился добычей.
Пленные рядовые отданы Якубу, семьсот сорок семь человек. Куплены они мною из своей доли, по коню за голову, и кони пошли в общий раздел. Царевич отдан Касиму за табун и за будущую службу по зову.
Про цену назначенную мною за взятого чингизида, я объяснил при всех, потому что объяснять её надо было не отцу. В московских руках этот человек не стоит ничего. Держать и стеречь его один сплошной расход. Показать можно один раз, и мы это сделали. Но на другой день он делается узником, которого кормят двадцать лет.
В касимовых руках он стоит огромного табуна. Сеид-Ахметовы улусы стоят без вождя, зимовать надо всем, а звать некого. У кого в руках чингизид, тот с этими улусами говорит сверху вниз. Мазовша первый в истории царевич взятый нами в честном бою и другого выхода, кроме как служить мне, у него нет. Нынешним чингизидам далеко до легендарного основателя и его сыновей, они слабы в коленках.
Разрешения делать по своему усмотрению я не просил и не собирался.
Патрикеев всё оценил первым, это было видно по его по лицу. Да и возражать оказалось нечему. Казна получила деньги, которых весной не было, и получила их не с сохи, а с войны. Москве пока такое выпадает раз в поколение. А слава добытая в бою поднимает меня сразу же напрямую к князю Дмитрию.
Отец возражать и не стал. Он спросил про то, чего в докладе не было.
— Юрия пошто вперёд не пустил?
— Пустил, но по дыму.
— Он мне сказывал, что четыре часа в перелеске стоял.
— Стоял, — согласился я.
— И ты знал, что будет стоят?
— Знал.
Он помолчал.
— Ты, Иване, у него в тот день четыре часа отнял, — сказал отец. — А он тебе их покорно отдал. Это дорого стоит.
Тут ответить было нечего, и я не ответил.
Литовское письмо Бородатый положил на стол последним, и я оговорил сразу: прямых слов в нём нет. Царевич пишет пану, имени которого писец не разобрал. Пишет, что отец его умер у литвинов и что за него никто ничего не дал. Что улус смотрит на восток и на север и что зимовать будет тяжело. А про поход в письме ни слова.
— Так и не докажешь ничего, — сказал Оболенский.
— А не надо доказывать.
Доказывают в суде. А тут довольно того, что бумага лежит у нас на столе и что разговор про неё начинаем мы, а не они. Дальше это будет лежать и ждать, и через год или через пять оно понадобится, и тогда его достанут.
Иван вышел, и митрополит остался с государем, и они сидели молча дольше, чем обычно сидят.
— Двести сорок один, — сказал наконец Великий Князь. — Он их всех по именам знает, отче. Он мне до вечера читать готов был.
— Пущай читает.
— Я в его годы не то считал и читал.
Мтрополит подумал и ответил неожиданным для Великого Князя.
— Ты, государь, в его годы бегал, — сказал он. — Оно и слава Богу, что не считал.
Про юрт Якубу я заговорил на другой день и заговорил один на один.
Юрт даёт Великий Князь. Город с волостями и корм отпускает казна. Я обещал это Якубу ночью, у коня, накануне боя, и обещал за спиной отца, и знал, что делаю.
Ховрина позвали считать, и он посчитал вслух, и вышло скверно.
Второй служилый царевич стоит второго города, второго корма и жалованья его людям. И стоить будет неизвестно сколько лет. Касим сидит в Городце девятый год и обходится казне дороже, чем два наместника.
— А людей у него сколько? — спросил отец.
— Семьсот сорок семь. Да своих четыре десятка.
— И кормить их зиму кому?
Вот на это я и упирал. Кормить их всё равно придётся, и придётся нам, потому что больше некому. Голодная тысяча степняков под Москвой к февралю пойдёт добывать сама, и добывать будет у наших. Дешевле посадить их на землю и кормить землёй, чем кормить хлебом из житниц.