Приносит Владимир Васильевич из столовой и две декоративные тарелки.
Первая — из груши, темная. Выполнена в традиционной манере плоской резьбы, инкрустирована только бронзой. По краю тарелка выполнена одним, а не тремя или пятью орнаментальными элементами, что обычно делают резчики, к тому же имеет более глубокий рельеф. Это сделано для того, чтобы тарелка лучше смотрелась, было больше контрастов.
Часто резчики по дереву перегружают свои работы большим количеством орнаментальных элементов. А еще — инкрустированием. Инкрустируют не чем-то одним, а и металлом, и бисером, и перламутром, и разными породами дерева. Потому-то от пестроты некоторых шкатулок рябит в глазах.
Здесь же во всем чувствуется сдержанность и строгость.
Хороша также и вторая тарелка, меньшего размера, светлая, из явора. На ней тоже рельефная резьба, но и только. Сама фактура дерева в ней уже служит украшением.
— Что же все-таки является самым-самым главным в работе резчика по дереву? — спрашиваю я у Гуза, перебрав все его последние законченные и незаконченные шкатулки и тарелки.
— Не хотите ли стать резчиком? — спрашивает он смеясь.
— Поздновато, — с сожалением говорю я.
Владимир Васильевич бросает резец на верстак, откидывается назад, снимает очки и, протирая их, говорит:
— Самое-самое… это гармоничное сочетание орнамента с формой предмета. Если резчик этого не может достичь, — причины могут быть самые разные! — тогда он не сможет быть самостоятельным, его работы всегда будут кого-нибудь напоминать.
Снова он работает, а я думаю над его словами, созерцая висящую у окна, в тени, большую, сантиметров на восемьдесят в диаметре, массивную декоративную тарелку. В центре ее — Богдан Хмельницкий на коне.
Я спрашиваю про историю этой тарелки, давно ли она сделана.
— Давно, — говорит Гуз. — Это один из вариантов тарелки. Посвящена она была трехсотлетию воссоединения Украины с Россией. Много всяческих треволнений тогда было у меня…
— Трудно давалась фигура Хмельницкого на коне?
— Да нет! — Гуз машет рукой. — Некоторым не понравилась кайма на тарелке. Видите — на ней изображены архитектурные памятники той далекой эпохи? Вот и сочли их неуместными, предложили придумать что-нибудь современное… Ну и затирали, не давали ходу этой тарелке.
— И кайма, оказывается, может не понравиться! — смеюсь я.
— Может, — смеется и Гуз. — Затирал-то тарелку человек, который в прошлом сам был резчиком, — правда, плохим, неграмотным! — потом стал руководящим деятелем среди нашего брата. Да ничего у него не вышло, правда взяла верх. Оригинал этой тарелки сейчас хранится в Киеве, будете там — посмотрите в музее.
Владимир Васильевич поднимается, снова уходит в столовую и возвращается с несколькими своими старыми работами, подаренными дочери.
— Не будь у меня настойчивой дочери, и этих бы не осталось, — говорит Гуз, — Ничего ведь другого не сохранилось, все, что наработал за сорок лет, хранится в музеях или частных собраниях.
И старые работы хороши. Мастера столь высокой культуры и профессионализма я встречаю впервые, пожалуй. Гузу под силу любая сложная композиция, о выполнении я уж не говорю.
И снова я беру в руки юбилейную ленинградскую шкатулку, любуюсь ею. Чтобы изготовить такую шкатулку, мало иметь золотые руки, опыт, хороший материал и инструменты — надо еще обладать поэтической душой, быть человеком увлеченным, уметь пользоваться не только традицией, но и самому что-то вносить в нее, обогащать, идти дальше в поисках новых выразительных форм.
Я прошу Гуза немного рассказать о себе. Оказывается, он получил редкостную в довоенное время в западных областях Украины профессиональную подготовку. Закончил художественное отделение Львовского технического училища, где преподавали все разделы декоративного искусства. После училища год с небольшим проектировал ковры для небольшой частной фабрики, а там — переехал в Косов, стал заниматься резьбой. Некоторое время работал и в местной художественной школе. Но школу вскоре закрыли: не было средств на ее содержание.
— А среди мастеров, живущих в селах, было много талантливых людей. Их надо было учить и грамоте, и основам художественной резьбы. Открыть снова училище удалось только после освобождения западных областей Украины. На его основе ведь потом создали местный техникум. В училище я преподавал до тысяча девятьсот шестьдесят второго года, — рассказывает Владимир Васильевич. — А потом ушел на пенсию. Как член Союза художников СССР, сейчас работаю дома. Часто выполняю ответственные заказы для Киева, и своих работ хватает.