Пока в доме хлопочут, как лучше устроить дорогих гостей, и Ольга с Натальей то и дело бегают из дома в летнюю кухню, давая все новые и новые указания прислуге, Лариса Петровна и Климент Васильевич, сопровождаемые отцом Окуневским, разгуливают по двору, знакомятся с хозяйством. Попутно Окуневский рассказывает историю края, говорит о местных достопримечательностях, до которых большой охотник Квитка.
Но вот Ольга освобождается от домашних хлопот и, схватив Лесю за руку, уводит от мужчин. Они уединяются на скамейке, поставленной меж трех сосенок (сейчас это вековые могучие сосны!). Конечно, первым делом у них идет разговор о Киеве, вспоминают общих знакомых, перескакивают с пятого на десятое. Ольга спрашивает Лесю, что она написала нового, что издала, что привезла для чтения.
Леся охотно отвечает подруге и в свою очередь спрашивает про ее успехи в музыке.
— Потом я тебе поиграю, и ты сама оценишь! — отвечает Ольга.
— Ну и я тогда прочту новые стихи, — говорит Леся.
Ольга наклоняется к Лесе, шепотом спрашивает:
— А Климент Васильевич в какой роли едет с тобой в Буркут?
— Просто попутчик. Хочет записать у гуцулов старые песни, — несколько смущенно отвечает Леся.
— А зачем ему песни?.. Он кобзарь?..
— Хотя Климент Васильевич учится на юридическом факультете, но он большой любитель и собиратель украинских народных песен.
Ольга грозит пальцем, смеется:
— Знаем мы этих собирателей!..
— Серьезно, серьезно, — отвечает Лариса Петровна.
Да, она вряд ли тогда предполагала, что вскоре станет женой Климента Васильевича, а когда он кончит университет, уедет с ним на место его службы в Грузию.
Лариса Петровна думала проведать подругу, побыть у нее час-другой и снова пуститься в дорогу. Да и возница требовал сейчас же вернуться в Яворов. Ольга Окуневская не хотела слышать ни ворчанья возницы, ни сетований Леси. Вознице хорошо заплатили, чтобы он на день остался в приселке, а Лесе было приказано отдохнуть с дороги и налюбоваться Карпатами.
Я пытаюсь нарисовать себе картину дальнейшего пребывания Леси у Окуневских.
После обеда все собираются в зале. Ольга садится играть, исполняет, наверное, любимые рапсодии Листа, а потом произведения своего учителя — Миколы Лысенко. Леся слушает и радуется за подругу. Через некоторое время она в письмах к Кобылянской напишет, что в Яворове она очень хорошо провела время и что Ольга Окуневская стала значительно лучше играть и сама стала куда интереснее.
Потом за рояль садится Климент Васильевич. Он и хорошо играет, и легко подбирает сопровождение к песням, которые исполняет Наталья Окуневская. Да и стихам, которые после всех нараспев читает Леся Украинка, он умело, ненавязчиво аккомпанирует.
А в окно виднеются горы, зажженные закатом.
Обратно в Яворов мы с Петром Лосюком возвращаемся верхней дорогой, по которой на днях шли от Корпанюков. Правда, перед самым селом мы сворачиваем с нее и спускаемся вниз по тропкам. И на этот раз хмурится небо, собирается дождь!
Мы прямо направляемся в «дом ксендзов», находим Анастасию Трофимовну, просим ее свести нас на могилу Ольги Окуневской.
— Может, как-нибудь потом? — спрашивает Яценко. — Смотрите, какой у вас усталый вид!
— Нет, лучше сейчас, — прошу я. — Завтра мы собираемся в дорогу, да и погода может испортиться.
К счастью, в амбулатории нет больных, Анастасия Трофимовна накидывает на голову платок, и мы направляемся на кладбище.
По сравнению с другими карпатскими кладбищами, на которых мне пришлось побывать в разное время, яворовское кажется сильно запущенным. Вокруг могил или вымахавший в человеческий рост кустарник, или густые заросли малины.
Анастасия Трофимовна приводит нас к железной ограде с сорванной дверцей. В трех углах — могилы священников. Вместо надгробий на них — однотипные тумбы с ржавыми железными крестами. В четвертом углу — сосна из белого мрамора в два человеческих роста, надломленная, перевитая сверху такой же мраморной сосновой веткой.
Я подхожу к мраморной сосне. Это памятник на могиле Эмилии Окуневской. Вот что выбито на мраморе?
Посреди ограды высится и небольшой могильный холмик, заросший травой.