— Да ведь я его хорошо знаю!
— Повести и рассказы запомнили, а воспоминания могли и позабыть. Перелистайте, перелистайте, там много замечательного!
— Придется, — говорю я. — Случай-то необыкновенный!
Да, актеры у Хоткевича — все молодые, богатырского сложения крестьянские парни, среди них — две женщины. Одеты в расшитые гуцульские кептари, многие в шляпах, у всех в руках — гуцульские топорики. И у Хоткевича бравый вид, сидит он среди своих молодцов в высокой бараньей шапке, опершись на трость. Рядом, в очках, сивоусый, — режиссер Ремез.
— Но подробно о гуцульском театре мы поговорим потом, когда поедем в Красноилов. Что вас еще интересует из жизни Франко в Криворивне? — спрашивает Синитович.
Мы переходим в соседнюю комнату. Я останавливаюсь у фотографии старой крестьянки с иссеченным морщинами лицом. Это Параска Фарук, у которой жил Коцюбинский, которую хорошо знал Иван Франко.
— Жива Параска Фарук?
— Нет, давно умерла, — говорит Синитович.
Я указываю на соседнюю фотографию. На ней изображен Василий Якибьюк, в доме которого мы находимся.
— Нет, тоже помер, — говорит Синитович.
— Неужели в Криворивне не осталось никого из стариков, кто встречался с Иваном Франко?
Синитович и Лосюк идут к дежурной по музею и, вернувшись, радуют меня вестью, что один из современников Франко жив-здоров. Это Иван Онуфриевич Плитка.
— Мне обязательно надо встретиться с ним, — говорю я своим друзьям. — Одного музея мне мало, нужна встреча и с живым свидетелем тех далеких дней…
Гуськом — впереди Синитович, за ним Лосюк, потом мы с женой — направляемся по указанной нам тропа к Ивану Плитке. Тропа сперва пологая. Потом она начинает забирать вверх, и вскоре мы уже поднимаемся по серьезной крутизне. Идти становится труднее, дышать тоже. Воздух тут сильно разреженный.
— Далеко ли еще до Плитки? — то и дело останавливаясь, хватаясь за кусты, чтобы не покатиться вниз с тропы, и тяжело переводя дыхание, спрашиваю я у своих попутчиков.
— Да вот еще немножечко осталось пройти, — отвечают то Синитович, то Лосюк.
Я все тяжелее дышу… Но в то же время не свожу глаз с Криворивни. С горы открывается широкая панорама села. Среди новых домов вижу вросший в землю, почерневший от времени старый гуцульский дом с дранковой крышей. Она чуть ли не одна такая на все село.
— Это и есть дом Параски Фарук, — говорит Синитович, — у нее жил Михайло Коцюбинский, когда писал «Тени забытых предков». Часто в этом доме бывал Иван Франко, — любил слушать рассказы Параски про стародавнюю жизнь…
Снова мы поднимаемся в гору, — Лосюк и Синитович уходят далеко вперед, — а тропа становится все круче и круче. Я уже задыхаюсь по-настоящему, не могу перевести дыхание. Никогда я еще не испытывал таких мук. Но пути отступления отрезаны, это я хорошо понимаю. Спуститься вниз по этой тропе будет ничуть не легче. Тяжело дышит и жена. Мы беремся за руки. Меня она буквально тащит на себе. Но дышать я все равно не могу, задыхаюсь. Чтобы совсем не задохнуться, я ложусь на землю и ловлю открытым ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
Синитович и Лосюк идут впереди и в ус себе не дуют. Гуцулы! Разве такие тропки они привыкли преодолевать!.. Правда, Синитович моложе меня лет на десять, а Лосюк и на целых двадцать. Они спускаются к нам, берут нас за руки, и с их помощью, с большим трудом уже преодолевая каждый метр, мы наконец-то добираемся до долгожданного дома Ивана Плитки! А дом его — не последний на горбе! Если идти дальше и выше, то там будут новые дома: с огородами, садами, сенокосами, пастбищами, на которых пасутся коровы и овцы.
Мы входим в жарко натопленную хату. У печи наподобие русской сидит сам Иван Онуфриевич Плитка и хлебает борщ, а на печи — девочка лет шести, наверное, его внучка, черноглазая, похожая на цыганку. Рядом — котенок с умной мордашкой.
Мы знакомимся с Иваном Онуфриевичем, говорим о целях нашего прихода. Говорит один Синитович, потому что дед понимает только его: в этом районе уже свой диалект, свой гуцульский говорок. Как в Дагестане, где жители каждого аула говорят на своем языке или наречии.
Девочку, внучку Плитки, зовут Марийка. Ольга Ивановна протягивает ей горсть конфет. Марийка не остается в долгу, тут же спрыгивает с печи, скрывается в сенях и возвращается оттуда с тарелкой, полной белых спелых слив. Самостоятельность ее очень нравится всем, и деду тоже, и у нас завязывается хороший, непринужденный разговор с Иваном Онуфриевичем.