Мечтала, думала, витая в облаках.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
А жизнь совсем-совсем по-другому распорядилась мечтами Ганны.
Это случилось дней через десять после Нового года.
Ганну наконец-то вызвали в контору, где еще недавно работал Иван. Сам Гриценко извинился перед ней, сказал своим сочным баритоном, что вот осенью, к его великому сожалению, ей своевременно не смогли достать путевку в Крым, — были исчерпаны фонды! — а вот из новогодних ей выдают путевку первой, как члену семьи бывшего отличного работника конторы, незабвенного Ивана Стефурака… правда, не в обещанный санаторий, а в дом отдыха, но хороший, хороший дом…
— Но это почти что одно и то же, а может, даже лучше, потому что в санатории режим, а в доме отдыха можно ходить на голове, там вы себя будете чувствовать на полной свободе, что, наверное, больше соответствует вашим вдовьим планам…
Это ей сказали уже в профкоме.
Сказал бы мужчина — Ганна влепила бы ему пощечину, невзирая на свою кротость и мирный характер. Но сказала женщина!.. Известно, что женщины ранят друг друга больнее. Тут она спасовала. Краснощекая секретарша профкома приходилась родной сестрицей Павлючихе, жене всесильного Павлюка, — секретарше так хотелось испортить Ганне настроение! Судя по всему, она знала, что старый черт Павлюк сватался к вдове, хотел оставить семью.
Но всего этого не могла знать Ганна.
Она сдержалась и, чтобы не наговорить секретарше дерзостей, даже сказала что-то в благодарность и, сунув путевку в сумочку, вылетела из тесной, заставленной ящиками комнаты профкома.
Но, оказавшись на морозном воздухе, на проспекте, еще не в полных сумерках уже светящемся огнями фонарей, она очень быстро забыла о случившемся, забежала в магазин, купила несколько катушек ниток, пуговиц и в самом прекрасном расположении духа направилась домой.
Проспект в этот вечер показался ей более оживленным, и более освещенным, и вообще каким-то праздничным. И ей вдруг расхотелось домой.
Проходя мимо кинотеатра, у которого уже толпился народ, Ганна подумала: «А почему бы и мне не пойти на шестичасовой сеанс?» Она тут же стала в очередь за билетом…
Возвращалась Ганна домой около восьми часов. Улочка, на которой она жила, хотя и начиналась от ярко освещенного проспекта, но, как всегда, была темно-угрюмой. Правда, она еще несколько подсвечивалась легким покровом осевшего и потускневшего снега.
Только Ганна дошла до развилки, где улочка сужалась почти вдвое, и хотела уже было ступить на шаткий, с подгнившими досками мостик через канаву, как слева к справа от заборов ей навстречу метнулись две женщины.
Первую она сразу узнала по фигуре. Она была единственная такая на всю «монастырскую сторону» — глыба, а не женщина! — колыхающаяся от жира Павлючиха, с борцовской шеей и мощными руками, согнутыми в локтях.
Вторую Ганна сперва не разглядела, но та сама выдала себя, обрушив на нее длинную и отборную матерщину. Однажды Ганна уже слышала во дворе и этот голос, и эти «обороты», еще более постыдные в устах женщины. Не удивительно, что на край света готов был бежать от нее бедный Сергей Петрович Деленчук.
Ганна не успела даже подумать о том, что может сулить ей эта неожиданная встреча у развилки, как получила сильный удар-скуловорот, от которого у нее долгим звоном зазвенело в правом ухе, а из глаз посыпались потоки искр, как из-под точильного круга. Она и сообразить ничего не успела, — что произошло? — как получила такой же сильный удар слева, а потом, с короткими интервалами, снова справа и слева. Теперь у нее звенело в обоих ушах и не слышны были никакие другие звуки, даже ругань Лиды Деленчук. В довершение всего ей дали такого богатырского пинка, что, раскинув руки и выронив сумочку, она пролетела несколько метров.