— Да, с фруктами это очень заметно. Ничего общего с прошлыми годами! Поредели у вас фруктовые ряды на рынке, — сказал я.
— Ну бог с ними, с фруктами! Еще хуже дело с мясом. Заметили, у колхозников во дворах не стало овец? А раньше здесь у каждого их было с десяток. И корова у каждого была, помните?
— Помню. Да, овец во дворах нигде нет, и коров стало меньше.
— Когда вы у нас были первый раз? В шестьдесят третьем году?.. Только в райцентре тогда было семьсот — восемьсот коров, молока хоть залейся. А сейчас и сотни не наберешь. Многие и оставшихся собираются продать, и я в том числе.
— Я хорошо помню молочный ряд у вас на базаре, — перебиваю я Гордея Ильковича. — Да что там ряд!.. Целый молочный павильон!
— Молочных продуктов не стало потому, что коров теперь меньше в частном владении. Трудно с сеном, возни много с коровой — это правда. Но не это все главное. Семьи стали маленькие — старик со старухой. А на двоих много ли надо молока? Литр всегда и в колхозе можно достать. Но не стало коров — стало хуже и с мясом. Заметили, мясной ряд совсем захирел?
— Заметил. Можно достать только в магазине.
— Удивительные вещи произошли в жизни! — встрепенулся Гордей Илькович. — В ряде случаев крестьянин из производителя стал потребителем!.. Правда, он нашел для себя нехитрое занятие: завел поросенка. Вот поросенка вы найдете почти в каждом дворе. Он закрыт в хлеву, с ним почти никакой возни. Да и корм ему легко достать. Идут остаточки со стола да плюс три-четыре буханки хлеба. Черного у нас не бывает в продаже, вот и кормят скотину белым. Но, может быть, это явление местное, в других областях иначе?.. Вот вы много ездите…
— Нет, Гордей Илькович, представьте себе, это уже общее явление. Перед тем как приехать сюда, я несколько дней гостил у своего друга в Псковской области. И там все держат поросят!.. Кормят хлебом, только черным… Вырастят поросенка пудов на двенадцать, заколют поздней осенью, накоптят окороков и в ус не дуют. В шесть-семь вечера в каждом доме стоит самовар, включен телевизор, и деревня словно вымирает.
— Да, телевизор… Тут тебе и кино, и театр, и путешествия… А главное, эта холера — футбол! У нас даже старые деды стали болельщиками. Как в большом городе! — Гордей Илькович встал. Пора было работать. — Так какой же выход? Как дальше будет развиваться жизнь в деревне? И нужны будут кому мои печи лет через пять? Может, зря я горюю о подручных, об учениках?
Вопрос он мне задал не из легких, приберег под конец разговора.
— Выход вижу один, — ответил я, точно кидаясь в омут. — Быстрее приблизить эту жизнь к городской, дать деревне все, чтобы не оставалось никаких городских соблазнов!.. Ведь произошло чудо — все теперь имеют среднее образование, а мы порой еще не считаемся с этим, по старинке подходим к деревне. Другие потребности стали у людей! Русские сапоги редко на ком сейчас увидишь, они навалом лежат в ваших магазинах, и стоят десять рублей, — не берут, ищут модные туфельки. И работу ищут почище. Марать руки никто не хочет в навозе.
— Значит?..
— Значит, надо идти в ногу с веком, всерьез взяться за усовершенствование деревенской жизни.
— И думаете, тогда не будут уходить? — Глаза у Гордея Ильковича снова смеялись.
— Будут, но меньше, многие и здесь найдут себе занятие.
Гордей Илькович еще больше повеселел. Было видно, что я его ни в чем не убедил, мои доводы кажутся ему однозначными.
— Скажите, пожалуйста, — спросил он, — а будут тогда класть печи? Будут печники?
— Нет, печи тогда и подавно не будут класть. Люди придумают что-то другое. Может, на заводах будут собирать. Как сейчас собирают дома.
Тут мы оба рассмеялись.
Во двор вошел длинногривый парень и остановился на почтительном расстоянии.
Мне показалось, что я его где-то встречал на улицах Москвы или Ленинграда.
Гордей Илькович изменился в лице, сразу же погасли его живые глаза, вскочил, пошел к молодому человеку. Я понял, что это и есть его злополучный сын, Володя. Разговор у них сразу же начался на повышенных тонах…
А в последующие дни Гордей Илькович занимался слесарной работой. Он полностью завладел моей скамейкой, превратив ее в верстак, закрепил на ней тиски, рядом водрузил мешок с инструментом; под скамейку сунул мотки проволоки, прутья разных сечений, угольное железо, обрезки листовой меди. Работал он молча и сосредоточенно. Глаза у него были суровые.