Он резал, гнул, сверлил железо, мастеря конструкции, которыми скреплял внутреннее полуокружье в печи; делал из меди ободок для плиты; чеканил затейливый рисунок на дверцах.
— Вы, оказывается, не только печник, слесарь, а еще и медник! — с восхищением сказал я, наблюдая за его артистичной работой.
— Печник все должен уметь делать! — На минуту он откинулся назад, выпрямив спину. Черные смеющиеся его глаза снова озорно смотрели на меня. — Люди хотят красоты — не чугунные или железные дверцы и конфорки, а медные. Медные наряднее! Почистишь порошком — гореть начнут. И ободок вокруг плиты лучше делать медный. Последний ряд кирпича я облицую кафелем, под кафель хорошо медь.
— Где же вы, Гордей Илькович, достаете медь?.. Ее днем с огнем не сыщешь.
— Открывай вам все секреты! — Он погрозил мне пальцем. — Последний печник и есть последний. Секреты он уносит в могилу.
А потом был «магарыч благодарности». На этот раз столы накрыли во дворе. И пир шел с самого утра.
То и дело открывалась калитка и заходили знакомые и незнакомые люди с поздравлениями и подарками, многие тут же садились за стол, поднимали чарочку за хозяйку и печника, потом шли в кухню и подолгу там стояли с застывшими от изумления лицами.
Да, печь выглядела очень нарядной. Она была компактная, крепко сбитая, литая. Украшала ее прежде всего, конечно, поразительная кладка. Кафель и медь придавали строгость, законченность формы.
Но все видели готовую печь, я же наблюдал, как она создавалась в течение многих дней, а потому был причастен к тайне рождения красоты, пережил чувство радости, стал от этого богаче. Такое счастье редко кому выпадает. Мне оно выпало. И за это я был благодарен Гордею Ильковичу. Но неужели — последнему печнику?..
1970
СОВРЕМЕННИКИ
Воспоминания
АЛЕКСЕЙ ЧАПЫГИН
Это было в сентябре 1935 года. Лето было дождливое, а осень как будто бы обещала тепло. Стояли первые погожие дни. Вот в один из них мы с поэтом Александром Решетовым зашли на Карповку за Алексеем Павловичем Чапыгиным, чтобы вместе ехать на литературный вечер в Дом культуры имени Ильича.
Я впервые оказался на Карповке, на улице Литераторов, 19, хотя много был наслышан о «Доме Савиной», где жила большая группа старых и молодых писателей, и среди них — Чапыгин.
Когда-то, еще до революции, этот дом, или, вернее, особняк, подарила Литфонду артистка Императорского Александрийского театра (ныне имени Пушкина) Мария Гавриловна Савина. Сама знаменитая артистка жила по соседству, в доме 17, где и скончалась в 1915 году.
Решетов часто бывал у Чапыгина, не раз и меня тянул с собой, но я стеснялся, не шел. Чапыгина я знал по «Разину Степану», некоторым из его ранних рассказов и опубликованным главам нового романа «Гулящие люди». Творчество старого мастера, одного из зачинателей советского исторического романа, все высоко ценили прежде всего за яркую живопись словом.
А перед тем как сегодня пойти к Чапыгину, я чуть ли не всю ночь читал его автобиографические книги «По тропам и дорогам» и «Жизнь моя», чтобы поближе узнать эту жизнь. Всяких легенд ведь тогда о Чапыгине ходило много!
Прочитанные книги оказались для меня уж очень неожиданными. Не в пример чапыгинским романам, в них было много вольностей, натуралистических сцен. Откуда это у Чапыгина? Влияние дореволюционного Петербурга или старого Заонежья, откуда он мальчиком приехал в город на Неве?.. В этих двух книгах был выписан такой звериный, пьяный, чахоточный людской мир, что можно было содрогнуться от омерзения. Но события в них большей частью происходили на Васильевском острове, где мне были знакомы каждая улица и каждый дом, а потому книги меня особенно заинтересовали.
В Чапыгине я увидел «земляка». Как и он, я тоже был «васинский». Как и Чапыгин, когда я лет пять назад приехал в Ленинград, я тоже в первое время жил на 9-й линии, недалеко от Трубочного завода, потом — на Среднем проспекте. Работал в механических мастерских, совсем близко от которых Чапыгин когда-то снимал угол в семье чахоточного портного, а потом и у студента Академии художеств Симанского. Мне были знакомы все подвальные помещения, где раньше находились живописно-малярные и иные мастерские, где Чапыгин служил в учениках или работал подмастерьем; обедал я в тех же харчевнях (ныне столовых), в которых обедал он; озоровал, дрался, влюблялся почти что в тех же домах, что и он. Удивительное совпадение!..