Но я еще был молодым, «подающим надежды писателем», успел пока что в ленинградских журналах напечатать с десяток рассказов, а Чапыгин уже был в зените славы; он, автор семитомного собрания сочинений, совсем недавно, в марте, отпраздновал тридцатилетний юбилей своей литературной деятельности. И разница в возрасте была большая: он втрое старше меня, ему скоро шестьдесят пять лет.
Свежо у меня в памяти было празднование юбилея Чапыгина. Народу в Доме писателя имени Маяковского собралось много. Здесь были известные литераторы и артисты Ленинграда, делегации с фабрик и заводов, из учебных заведений. Мы, молодые, стояли за последними рядами зала — нам не достались даже подоконники. Артисты театра имени Горького приветствовали юбиляра, выряженные в красочные костюмы стрельцов и скоморохов.
Выступал театр марионеток. Зачитывались многочисленные адреса от творческих союзов.
Самым кратким на вечере было выступление самого юбиляра. Вот что дословно сказал Чапыгин:
— Я, видите ли, человек простой и к большой публике никак не могу привыкнуть. Я ошеломлен сегодня… Кажется, я даже кланялся не вовремя… Все то, что я делал в жизни, я делал искренне и старался делать это как можно лучше… Я буду работать дальше, и, работая, я хочу идти вперед… Я думаю, что за тридцать лет техника и силы мои не ослабли. Природа хитрит с человеком. В молодости она дает ему румянец, кудри и прочие легкомысленные вещи. К старости человек начинает «облезать»… Но природа хитра, к старости она наделяет человека большей мудростью… И я хочу еще сделать многое…
Через какой-то срок после юбилея я прочел и приветствие Максима Горького, присланное Чапыгину с Капри. Там были такие слова:
«Мне тоже хочется сказать, что очень люблю и высоко ценю Вас, мастера литературы, для которого искусство всегда было выше всяких выгод и удобств, люблю за Вашу любовь к литературе, за северное сияние Вашего таланта. Жаль, что приходится говорить это издали, заочно и что я не могу крепко, дружески пожать Вашу руку, обнять Вас».
«Дом Савиной», хотя и был двухэтажный, с виду небольшой, но вместительный. В нем жило человек тридцать, некоторые с семьями. Перед домом — сад, вдоль ограды — вековые клены. Прямо из сада мы зашли в дом.
Чапыгина в его комнате не оказалось — видимо, куда-то вышел, дверь была не заперта.
Мы, выйдя, не догадались заглянуть во двор за домом, некоторое время посидели в саду. Решетов хорошо знал всех обитателей дома, с некоторыми дружил, и популярно мне растолковывал, кто занимает какую комнату и кто чем славен. Обещал как-нибудь свести к художнику Павлу Филонову, мастерская которого находилась как раз над самым входом в дом, на втором этаже. Обещал познакомить и с большим любителем охоты писателем Черноковым.
По соседству с Чапыгиным на первом этаже жил поэт и переводчик Владимир Заводчиков. Он увидел нас в окно, вышел в сад и, узнав, что мы дожидаемся Чапыгина, повел нас на спортплощадку за домом. Здесь волейбольная команда писательского дома сражалась с командой соседних домов.
Среди зрителей мы увидели и Алексея Павловича Чапыгина, подошли к нему. Решетов познакомил нас. Чапыгин своим тихим голосом спросил:
— Что, Александр Ефимович, не опаздываем на выступление?
— Нет, времени у нас достаточно, — бодро ответил Решетов.
Чапыгин повел нас к себе.
Впервые я так близко видел его: бритая голова, большой сократовский лоб, одет в чистую полотняную рубаху с вышитым воротом, походка неторопливая, даже несколько грузноватая, словно у старого мастерового человека, какого-нибудь модельщика, медника, токаря — таких я немало знал в годы работы на заводе имени Карла Маркса на Выборгской стороне.
Зашли к Чапыгину.
Большая комната была заставлена старой, красного дерева мебелью. Пахло не то скипидаром, не то лаком.
В этой комнате побывали многие знаменитые поэты, писатели, художники и ученые, со многими из них Чапыгин дружил. Приезжая из Москвы в Петроград, запросто сюда заходил Сергей Есенин, с которым Чапыгина связывала давняя дружба. Еще в 1917 году Есенин писал: