Чапыгин остановился:
— Это где же на Третьей? — Губы у него были крепко сжаты, голова откинута назад.
— В механических мастерских при Гидрологическом институте, между Большим и Средним проспектом, — ответил я.
— Ну знаю, знаю, в старое время приходилось жить и на Третьей линии, и на Среднем, и на Большом… — Он махнул зажатой в руке кепкой, и мы продолжили путь. — А до мастерской где работал?
— В бакинском порту. В самой разбойной двадцать третьей артели грузчиков!
— Молодчина!.. А школу успел закончить?
— Успел. Сейчас учусь в РЛУ — Рабочем литературном университете, конечно, больше заочно, много приходится ездить.
— Писатель без биографии — ничто, — убежденно проговорил Чапыгин. — Надо много знать и много уметь. Кончите повесть или роман — несите, прочту…
Мы вышли на Кировский проспект. Сели в трамвай. Ехать надо было долго, через весь город. Подошел кондуктор. Решетов вытащил пятерку, я — трешку. Ни у кондуктора, ни у нас не оказалось мелочи, и мы в растерянности уставились на Чапыгина. Он на нас посмотрел иронически и неторопливо полез в карман, вытащил кошелек, достал серебро.
— Не забудьте потом вернуть должок! — Лицо у Чапыгина было непроницаемо, когда он брал билеты.
Я не понял, сказал он это всерьез или в шутку, но все равно готов был сгореть со стыда.
Мы приехали в Дом культуры Ильича минут за двадцать до начала вечера. Нас уже дожидался красавец, молодой человек с пышной шевелюрой — венгерский поэт Антал Гидаш.
Зал был переполнен, было много рабочего люда, особенно с «Электросилы», и среди них долговязый, тощий, бледнолицый Ганс Леберехт, член заводского литературного кружка, которым руководил Чапыгин. (Имя Леберехта станет широко известным после войны.) Ганс состоял в литгруппе «Резец» которую посещал и я.
Я и сейчас, через много лет, с удовольствием вспоминаю этот литературный вечер в Доме культуры имени Ильича. Неторопливо, степенно, выделяя интонацией, жестом главное в каждой фразе, прочел отрывок из «Гулящих людей» Чапыгин. В ударе был Решетов. Он прочел пять или шесть больших стихотворений и главное — «Девушка со „Светланы“». Антал Гидаш произнес краткую речь, потом прочел свои зажигательные революционные стихи. И я, на этот раз без обычного смущения и стараясь не глотать окончания слов, прочел свой рассказ.
Обратно мы опять ехали трамваем, опять за меня и Решетова платил Чапыгин. Это был целый ритуал — как он доставал кошелек, как раскрывал и рылся в нем, выбирая монетки. Снова напомнил нам, чтобы мы не забыли потом «вернуть должок». Шутил он или говорил всерьез, я снова не понял: лицо у Чапыгина было непроницаемо. Потом, правда, он посмотрел на нас с хитринкой. Но я все же воспринял его слова всерьез и нашел им оправдание: «Это не скупость, а привычка рабочего человека, которому копейка достается трудом. К расчетам приучила его жизнь, когда он работал маляром и подмастерьем в разных художественных мастерских. Там ведь обычно к зиме рассчитывали работников, и надо было на свои сбережения дотянуть до весны, экономить на всем…»
Всю долгую дорогу, сидя рядом с Чапыгиным, склонившись к нему, чтобы лучше слышать, мы с Решетовым жадно ловили каждое слово его неторопливого рассказа о дореволюционных встречах со многими знаменитыми и незнаменитыми писателями. Для подробного рассказа, конечно, грохочущий трамвай, даже не очень переполненный, был неподходящим местом. Но и по отдельным деталям и штрихам я хорошо представил себе, каким франтом был поэт Дмитрий Цензор, вхожий тогда в самые аристократические салоны Петербурга, как шумно любил гулять Куприн, какими были Ремизов и Арцыбашев, мало известные нам. С благодарностью и нежно говорил Чапыгин о Короленко и Горьком, сыгравших большую роль в его писательской судьбе. О Максиме Горьком он, видимо, мог бы говорить долго…
Мы с Решетовым выходили на Невском у Гостиного двора, Чапыгин ехал дальше, на Петроградскую сторону, к себе на Карповку.
Прощаясь, он дружелюбно пожал мне руку, сказал:
— Поезжайте ко мне в Заонежье… Понравится… И старины всякой еще найдете, и людей интересных…
Но, кончив повесть, я не понес ее Чапыгину, хотя сделать это очень советовал Александр Решетов, уговаривали друзья-«резцовцы», частые гости Чапыгина. Алексей Павлович любил помогать молодым не только советом, но и делом: устроить понравившуюся ему вещь в журнал, отдать в издательство. Сам прошел нелегкий путь в литературе, хорошо знал, как важно вовремя помочь человеку стать на ноги.
Небольшую мою повестушку напечатали в «Звезде» по рекомендации Михаила Слонимского, при поддержке Николая Тихонова.