На материале, близком тому, который был положен в основу повести, я вскоре стал писать роман, в некотором роде исторический. Надеялся хотя бы первую часть этой вещи показать Чапыгину.
Ехать в Заонежье, как советовал Чапыгин, мне было не с руки из-за болезни легких, правда, только начинавшейся, без особого обострения. Врачи посоветовали не уезжать далеко от Ленинграда.
Я отправил письмо в один из сельсоветов Маловишерского района Ленинградской области (ныне это в Новгородской), через который я как-то проезжал, и попросил председателя найти мне дом в деревнях Горки или Дубки, населенных в основном староверами, где бы я мог некоторое время пожить и поработать.
Ответ пришел неожиданно быстро. Председатель писал, что есть хороший дом в Дубках, на хуторе, недалеко от реки и леса, где мне будет приятно жать и работать. Но предупреждал: хозяева — люди религиозные, глава семьи Василий Егоров в прошлом служил псаломщиком у какой-то миллионерши.
Я взял в газете трехмесячный отпуск, дал телеграмму председателю сельсовета, что приеду в такой-то день и в такой-то час. Просил, чтоб кто-нибудь встретил.
И вот я еду — с чемоданом и продуктовой корзиной.
На станции Мстинский Мост, где я выхожу из вагона, ко мне подходит высокий худощавый мужик. У него черная борода, он весь в черном, хотя август, жарко. Знакомимся. Это и есть мой хозяин Василий Ипатович Егоров.
— У вас я буду жить?
— У меня, у меня. Дом у меня просторный!
— Приехали на телеге?
— На лодке.
— Как же это вам удалось плыть против течения?
— А я лодку тянул волоком, как в старину.
Мы с высокого берега спустились к реке, к небольшой утлой лодчонке, привязанной к колышку.
— Сколько километров плыть до вас, Василий Ипатович?
— Верст двадцать будет, пожалуй.
Я критически посмотрел на лодчонку, но делать было нечего, пришлось грузиться. Егоров взялся за весла, я оттолкнулся от берега. Река Мста в этом месте кажется и широкой, и многоводной. Егоров стал выводить лодку на середину реки, на стремнину, и мы поплыли.
— Нет ли у вас в чемодане водочки? — подмигнув мне, спросил Егоров.
— Есть, конечно, — ответил я, не понимая, зачем она ему понадобилась, к чему он спрашивает. Староверы, известно, народ не пьющий и не курящий.
— Хорошо бы малость хлебнуть на дорогу, а то дома не дадут, — жалобно проговорил Егоров. — Да и грести будет легче…
Ну, раз легче, я достал из чемодана бутылку, Егоров умело откупорил ее легким ударом ладони по донышку, сделал глоток, второй, третий — отпил чуть ли не половину. Я так и ахнул! Ай да псаломщик, ай да ревнитель старой веры!.. Достал из корзины хлеба и сыру, протянул ему. Отказался! Черпнул ковшиком речной водицы, жадно осушил до дна, вытер мокрую бороду. Попросил папиросу. Сладко затянулся несколько раз, взялся за весла, выправил лодку.
На глазах моих Василий Ипатович вскоре стал пьянеть. Через какой-то час его так развезло, что он чуть ли не вывалился за борт. Я счел за благо самому сесть на весла, но Егоров не отдавал их, шумел, лез драться. Мне ничего не оставалось, как смирно сидеть на своем месте. Лодка, точно сама пьяная, зигзагами шла по реке. То она уткнется в левый берег, то в правый. Когда мы проезжали мимо хуторов, попадавшихся нам в пути, то все старые и малые сбегались на берег, чтобы поглядеть на нас.
Но вот весла вывалились из рук Василия Ипатовича, он опрокинулся назад. Я выдернул доску из-под него, и он вытянулся во весь богатырский рост на дне лодки. Хорошо, что берег был рядом. Два местных парня удили рыбу со сваленных у воды бревен. Я попросил, и они помогли мне вытянуть лодку на берег.
Я сидел рядом с парнями и ждал, когда выспится мой хозяин. Один из парней сбегал домой, принес мне крынку молока и огурцов. Я перекусил и сам задремал на траве.
Проснулся я от дикого крика, шума, песен. Мимо нас на трех вместительных лодках — не чета нашей! — проплывала большая компания пьяных мужиков и баб. Позади средней лодки, как рыба на кукане, тащилась плоскодонка-развалюха, по самый край борта утонувшая в воде. В лодке стоял заколоченный гроб.
Из реплик моих соседей-рыболовов и людей, плывущих на лодках, я понял, что это похоронная процессия: везут покойника на его родину где-то под Новгородом. От пьяных, орущих мужиков я тогда и записал эту разбойную частушку:
Вскоре лодки с пьяной ватагой скрылись из виду, по домам разошлись мои рыболовы и проснулся Василий Ипатович. Он хорошо выспался.