Я забрался в лодку, и мы тихо и мирно доплыли до места. Уже смеркалось. На берегу нас с тревогой ждали жена и дочь моего хозяина.
Дом стоял на пригорке, далеко от деревни. С веранды, примыкающей к моей большой светлой комнате со стороны реки, открывался живописный вид на противоположный берег и на соседний лес, тянущийся слева от нашего хутора. На веранде я обедал и чаевничал, в комнате работал. В ней находились два больших книжных шкафа, и в них «Псалтырь» в разных изданиях, и один — очень старый, рукописный, «Четьи-Минеи», «Цветник», «Апостольские беседы», «Поморские ответы» и много других книг в переплетах и без, старообрядческие журналы, книги по истории раскола, сборники религиозных и всяких житейских песен.
Сейчас я хорошо понимаю, каким богатством владел Василий Ипатович, но тогда, по молодости своей, я почти что равнодушно перелистывал эти фолианты!
Меня больше интересовала живая жизнь людей сегодня, беседы с ними, староверский быт, праздники и обряды. Запомнился совет Чапыгина: потолкаться среди народа.
Как-то Егоров свел меня в сарай, Где у него хранился еще сундук старопечатных книг; большинство — растрепанных, без обложек, иные — без начала и конца. Я стал перебирать их, но потом оставил свою затею: уж очень эти книги были запылены. Невольно подумал о Чапыгине: «Вот бы Алексею Павловичу этот сундук! Переплел бы каждую книгу, и не узнать было бы их! Да и для работы над «Гулящими людьми» могли бы понадобиться! Вернусь в Ленинград — обязательно расскажу ему о библиотеке моего хозяина».
Как-то я спросил у Егорова, как ему жилось у миллионерши в псаломщиках.
— Миллионерша-то была Кокорева, ревнительница старой веры! — с гордостью ответил он. — Слышали, наверно, про такую?
— Нет.
— Кокоревой, или, в простонародье, Кокорихе, принадлежали многие дачи в Поповке под Петроградом, товарные склады на Московской дороге. И другого всякого имущества у нее хватало!.. Делами у нее ведал управляющий — муженек был с параличными ногами, передвигался в кресле-каталке… Вот в доме Кокоревой в Поповке я и нес службу в домашней моленной! У меня еще была обязанность: принимать и провожать богомольцев — приезжали со всей России — кормить и поить нищих, ездить с хозяйкой по старообрядческим церквам. Богатство свое она ведь раздавала на богоугодные дела… Святая была женщина!
В другой раз он рассказал про ночной налет анархистов на дом Кокоревой. Это было в 1917 году. Анархисты были в масках, вооружены, приехали в Поповку на автомобиле. Что им надо было? Ничего, кроме иконы «Одигитрии Смоленской», которая стоила баснословных денег: серебряный оклад весь был украшен изумрудами, топазами и бриллиантами. Егоров сам хорошо был вооружен в те годы, хотел оказать сопротивление анархистам, но Кокориха упала на колени, просила не делать этого, запричитала:
— На все воля божья, воля божья!..
Пришлось отдать «Одигитрию» — до сих пор Егоров не может простить себе эту оплошность!
У Егорова мне хорошо жилось и работалось. Первая часть моей новой книги успешно продвигалась вперед. Я решил: когда ее кончу, тогда и вернусь в Ленинград.
На досуге я рыбачил, ходил в лес по грибы. Иногда подходил к цыганскому табору, раскинувшемуся недалеко от деревни, издали наблюдал за жизнью в нем. Как-то меня приметили, узнали, что недалеко живет «дачник», и повадились молодые и старые цыганки в наш дом. Придут, сядут на ступеньки веранды, разбросав свои широкие, яркие юбки, бренча монистами и браслетами, и, перебивая друг друга, затараторят:
— Давай, хорошенький и пригоженький, погадаем, скажем, что тебя ждет в казенном доме, какая красавица сохнет по тебе!
А потом — начнут просить папирос, спичек, чая, сахару, молока, масла, пива…
На помощь мне пришла хозяйка. Она договорилась с цыганками о твердом оброке, налагаемом на меня, чтобы не пустить своего постояльца по миру. Оброк выглядел так: каждодневно — бутылка молока, по воскресеньям — пачка папирос, раз в месяц — пачка чая и сахар.
Василий Ипатович говорил, что я отделался дешево, — его «оброк» был куда весомей.
Ничего особенно «староверского» я не наблюдал ни у моего хозяина, ни у его жены и дочери. Были это обычные русские крестьяне. Вот только хозяйка настрого запрещала мужу пить и курить. Обедали мы вместе, из одного котла, пользовались одной посудой. Я стал быстро поправляться на простых харчах, на парном молоке и воздухе здешних мест. Но всякие творческие муки одолевали меня, главное же — проблема языка.