Нелегкая нас ожидала жизнь в секретариате…
В те годы налаживались широкие контакты с писательскими организациями союзных республик, прерванные войной, — мы принимали делегацию за делегацией, и ленинградцев отправляли во все концы страны. Со многими хлопотами был связан выпуск «Ленинградского альманаха», открытие нового толстого журнала «Нева», упорядочение работы отделений издательств «Советский писатель» и «Молодая гвардия»…
Но самым трудным были жилищные дела ленинградских писателей.
Многие нуждались в квартирах. Мы начали строительство дома на Малой Посадской, — проект дома раз десять обсуждался на секретариате. Одновременно начали строительство Дома творчества в поселке Комарово…
Для выявления остро нуждающихся и распределения квартир избрали авторитетную жилищную комиссию во главе с Юрием Германом. Но и члены секретариата во главе с Прокофьевым не сидели без дела. Они ходили по домам, знакомились с жилищными условиями писателей.
Как-то мы с Прокофьевым пришли к молодому тогда Даниилу Гранину, посмотрели его комнату в коммунальной квартире на Литейном проспекте и в мрачном настроении вернулись в Союз писателей.
От имени секретариата попросили жилищную комиссию включить Гранина и еще нескольких писателей, остро нуждающихся в нормальных жилищных условиях, в список на заселение дома на Малой Посадской и тут же начали хлопоты по строительству нового жилого дома на 70—80 квартир на улице Ленина.
Прокофьев все дела по строительству «пробивал» в ленинградских организациях, я — в московских. Мне было легче. Председателем Литфонда тогда был Л. М. Леонов, а секретарем правления Союза писателей СССР — А. В. Софронов. Наши просьбы удовлетворялись безотказно.
Александр Андреевич был рачительным руководителем писательской организации. Все дела — касались ли они коллектива в целом, отдельного ли человека — он близко принимал к сердцу. Писатели охотно шли к нему на прием. Знали: просьба их будет рассмотрена по справедливости. Многим помог Прокофьев, тому я свидетель. Если он не мог помочь сразу, то брал в руку перо, макал в чернила и большими шатающимися буковками делал заметку в своей «записной книжке» — простой ученической тетрадке, — чтобы не забыть просьбы писателя.
Конечно, у Прокофьева были и слабости, и недостатки, как и у каждого, — святым он не был. Порой был крут и непримирим. Но с кем? Чаще всего с людьми, которые много требовали, но мало приносили пользы отечественной литературе. В идеологических спорах он был тверд, поколебать его было невозможно. У него было прекрасное чутье на всякую фальшь, выражалось ли это в словах или в поступках.
Быстро пролетели три года совместной работы с Прокофьевым. Наступил февраль 1957 года. Надо было готовить отчетный доклад правления, — дело это всегда сложное. Александр Андреевич попросил меня написать доклад и выступить на писательском собрании. Я его просьбу выполнил. Почти что весь старый состав секретариата вновь был избран на трехлетний срок. Председателем Ленинградской писательской организации остался Прокофьев. Первым заместителем его, в связи с моим назначением на работу в журнал «Звезда», стал поэт Анатолий Чепуров.
Не этот ли период совместной работы потом как-то вспомнил Александр Андреевич, когда надписал мне один из своих поэтических сборников:
«Георгию Константиновичу Холопову по службе, по дружбе, по другим поводам. Сердечно, Александр Прокофьев»?..
На протяжении многих лет мы с Прокофьевым работали рядом в одном писательском коллективе, состояли в одной партийной организации, бывали у общих друзей, вместе ездили в Москву, на писательские съезды и пленумы, и у меня, конечно, сохранилось много воспоминаний о нем. Всего не расскажешь, но вот несколько штрихов, картинок, этюдов, — называйте их как хотите…
Вспоминается встреча в Москве, в Доме приемов. Было это, кажется, в начале шестидесятых годов.
Мы с Прокофьевым и другими членами ленинградской делегации жили в гостинице «Москва». Утром мы вышли с Александром Андреевичем на улицу, а там у подъезда прогуливается Максим Рыльский. Прокофьев познакомил меня с Максимом Фаддеевичем, мы втроем сели в машину и поехали.
У Прокофьева с украинскими писателями — и с белорусскими, и с писателями других республик тоже — были самые добрые и сердечные отношения. Со многими из них он близко дружил.
Сидя рядом в машине, Рыльский и Прокофьев казались мне родными братьями. Всю дорогу они были в прекрасном расположении духа, рады были встрече и нашептывали друг другу на ушко какие-то веселые истории. «Дозволенное» рассказывалось чуть громче, чтобы я, сидящий на переднем сиденье, обернулся, примкнул к компании.