2 октября противник вошел в Петрозаводск.
В эти тяжелые дни Геннадий вдруг предстает перед читателями «Во славу Родины» в необычном для него качестве… фельетониста. Пожалуй, в этой обстановке фельетон был нужнее всего. Геннадий Фиш смеется над незадачливыми гитлеровскими махинаторами в фельетонах «Веселая арифметика», «Господин Хартокари напрасно старается», «О чем фашист мечтает с голодухи».
Параллельно Фиш печатает и цикл пропагандистских статей: «Комсомол выполняет заветы Ленина», «Каждый боец может стать командиром» и другие.
И все это — в октябре!
В октябре же произошла передислокация и перегруппировка войск нашей армии, и редакция «Во славу Родины», после переезда из Кондопоги в Медвежьегорск, через несколько дней переехала по Мурманской железной дороге, вокруг Онежского озера, на юг, на Свирь, где обосновался штаб 7-й армии, ныне отдельной, непосредственно подчиненной Верховному Главнокомандующему.
Седьмая отдельная армия заняла оборону на Ладожско-Онежском перешейке. Она вела изнурительные бои с противником, не давала ему возможности перебраться на южный берег Свири. В то же время армия готовилась к защите Ленинграда с фланга, в случае если гитлеровским дивизиям удастся захватить Тихвин, к которому они рвались со стороны Волхова. Каждому было ясно, что фашисты хотят замкнуть второе кольцо блокады по эту сторону Ладожского озера.
Армию вскоре ожидало новое испытание — Тихвин.
Но события под Тихвином разыграются через месяц, в ноябре. Пока же мы все устраиваемся на долгое, житье в селе Алеховщине. Наступила ранняя зима, холода. Редакция занимает два крестьянских дома, теснота в них — ужасная. Геннадию уступает комнату в своей квартире секретарь райкома партии Изюмов, там мы и живем втроем: Геннадий, Друзин и я. На всех — один небольшой стол и один продавленный диван. Спим на полу, диван обычно уступаем кому-нибудь из гостей. Писать каждый устраивается, где может, за столом — чаще всех Геннадий: у него пишущая машинка, чего нет у нас, у него много книг, много блокнотов, много начатых и незаконченных статей.
Сейчас он увлечен саперами. «Письма из саперной роты» он пишет совместно с Михаилом Шуром. Но буквально через несколько дней после публикации первого письма на страницах «Во славу Родины» начинает печататься другая большая работа Геннадия — «Партизанский отряд Л.». Тут и подпись одна, Геннадия, и называется новая работа не письмами, а очерками «Очерк первый», «Очерк второй», «Очерк третий». Вслед за «Очерком четвертым» в газете появляется его статья на совсем новую тему: «Батальон Давиденко громит фашистов».
Это — уже Тихвин. Геннадий срочно выехал туда с группой сотрудников редакции. У него была счастливая способность — немедленно откликнуться на происходящее главное событие дня. И не завтра, а вот сейчас, сегодня! Он не признает никаких «дистанций» для вхождения в материал. Прекрасная журналистская черта!
Начинается тихвинская эпопея. Она блестяще была проведена командующим нашей армией К. А. Мерецковым.
Геннадий Фиш освещает битву за Тихвин во все дни боев за город и еще долго после его освобождения: Тихвин в немалой мере решал судьбу не только Ленинграда, но и всей 7-й отдельной армии.
Завершается рассказ о тихвинской эпопее газетной полосой Фиша, которая называется: «Безумству храбрых поем мы славу!» Она — о героях боев за Тихвин, написана, как и другие его корреспонденции из Тихвина, приподнято, в мажорных тонах. Я это объясняю тем, что впервые за полгода войны Геннадий оказался свидетелем серьезной победы наших войск. Оказывается, мы можем не только отступать, но и блестяще громить наглого, зарвавшегося врага!..
В тихвинской операции я не участвовал — в эти дни я находился на Свири, писал о боевых делах моряков и снайперов. Но я все знал о Тихвине из корреспонденции Геннадия и других сотрудников нашей армейской газеты. А когда вернулся в Алеховщину, то многое о Тихвине узнал и из устных рассказов Геннадия. Свет в нашей комнате в те дни горел допоздна, перебывало у нас много всякого народа, в том числе и проходившие через село эвакуированные ленинградцы. Спать было некогда! Радостям — победа под Тихвином, печалям — рассказам о страданиях ленинградцев в условиях блокады — не было конца!..
Тихвин вскоре дал мне возможность поехать по Дороге жизни в Ленинград, куда я рвался и раньше: хоть одним глазом посмотреть, что делается там, как живут люди.
Геннадий попросил меня захватить письмо и килограмм гречневой крупы.
С этим письмом и кульком гречки я направился к его дяде Якову, который жил на углу Невского и Садовой, в доме, где находится кукольный театр. Посещение его — одно из самых сильных впечатлений от блокадного города, хотя за десятидневное пребывание в нем я навидался всякого.