В детдоме Максим пробыл два года, и его перевели в школу-интернат — тут же в райцентре. Здесь он находился уже целых шесть лет, закончил восемь классов и перевелся в областной интернат-десятилетку.
В обоих интернатах Максим получил хорошее образование и воспитание, привык к самостоятельной, почти солдатской жизни. Вставал в семь утра, делал зарядку, убирал с товарищами комнату и, если была его очередь, бежал в столовую накрывать столы.
В девять утра начинались уроки. Свободное же время в интернате обычно было с трех до пяти. В эти два часа ученики делали «полезные работы», играли в футбол, совершали недалекие прогулки. С пяти часов они готовили уроки, а потом весь вечер занимались в различных кружках. Максим состоял в самодеятельном гуцульском ансамбле, но чаще всего его можно было видеть сидящим за выпуском очередного номера стенгазеты. Это было его комсомольское поручение. В свободные часы он много читал, в особенности произведения западноукраинских писателей. Но любил книги и по истории и географии.
В 1960 году, закончив учение в интернате-десятилетке, Максим поступил на историко-филологический факультет института имени Стефаника в том же Станиславе. Учился хорошо, окончил институт с отличием.
В это время в его родном селе открыли восьмилетку, и при распределении он попросился домой. Ему охотно дали туда направление. Кто другой поехал бы в этот глухой медвежий край?.. Максим стал преподавать историю. А через год он женился на математичке. Марийка тоже была родом из этого района, и если он был из северной его части, то она — из западной, из самого крайнего села, расположенного на левом берегу Черемоша.
В последние годы Карпатские горы, сады, полонины все чаще и чаще снились Василию Фесюку. Если он встречал человека с Прикарпатья, то готов был ему отдать последнее, хотя не таким уж был щедрым, умел беречь копейку.
За тысячи километров от Карпат время двигалось удивительно медленно. Год равнялся десятилетию. Иногда Фесюку казалось, что в этих далеких краях он прожил сотню лет. А за сотню лет, был уверен, всеми забыты и военные, и первые послевоенные годы, вокруг живут новые люди с новыми интересами, и до него, простого селянина, уже пожилого человека, когда-то провинившегося и давно искупившего вину, никому не будет никакого дела.
Красивых мест хватало и в Сибири, и на Украине, и в средней части России, и на приднепровской Украине, и во многих других местах, где ему пришлось побывать и поработать в последние годы. Плотники и столяры всюду были нужны. И женщин было много хороших, незамужних и вдовушек, красивых и симпатичных.
Но никакие соблазны не остановили его. С каждым годом он все ближе и ближе оказывался к родным местам. Очень хотелось посмотреть и на сына. Сейчас он сам отец, за тридцать должно быть ему.
Фесюк очень гордился Максимом. Когда он из письма Марии, свояченицы, узнал, что сын закончил институт, то три дня пировал с соседями, места себе не находил от радости.
Посмотреть на сына было заветной мечтой Фесюка. Сын — учитель, собирается стать ученым! Это же немыслимо было даже себе вообразить до воссоединения западных областей с Украиной. За все годы, что он помнил себя, из их села вышел один адвокат — пан Танасий, и это был сын войта. Мужику дорога в университет была заказана. А тут — учитель, к тому же истории. Истории!.. Нет, невообразимо, невообразимо! А то, что сын не пишет отцу, не отвечает на письма, — его тоже можно понять. Сердится, сердится, не может ему простить смерти матери. Верил: встретятся — и все образуется. Верил еще, что заново начнет жизнь, сил у него еще много, и возраст еще не такой страшный — шестьдесят три…
ГЛАВА ПЯТАЯ
И опять подолгу отдыхал Василий Фесюк, наработавшись по дому. Теперь он уже садился не на ступеньки крыльца, а на новую скамейку, поставленную перед калиткой, на виду у всего села.
Уже, кажется, он сделал все первоочередные работы. И крышу залатал, и окна застеклил, и дров нарубил, завалив ими сарай.
Садился он на скамейку все еще с затаенной надеждой и долгим взглядом провожал каждого проезжающего по дороге или бредущего по горным тропам. Нет, никто не сворачивал к его дому.
— Да, так и околеешь в одиночестве. Стоило ли ради этого стремиться домой? — спросил он как-то вслух и поймал себя на этом. — Вот уж и заговариваться стал!
Но однажды к нему направилась старушка. Он со страхом смотрел, как она, покачиваясь из стороны в сторону, поднимается по тропке. Старух он боялся пуще огня. На всякий случай вошел во двор, прижав ногой калитку, и облокотился на нее.