Выслушав взволнованную речь Дудара, Фесюк тихо проговорил:
— Да, тут в тетрадках собраны ужасные факты, читать невозможно…
— Мы все эти зверства видели с Джумачуком, нам приходилось хоронить и разрубленных на части, и повешенных, и сожженных…
Тихий Джумачук похлопал Фесюка по руке:
— Непримиримый сынок у тебя вырос, Василь. Бандеровцы съели б его живьем! — А потом, все разглядывая Фесюка, радостно проговорил: — А это ты хорошо сделал, Василь, что вернулся домой. Но хоть сколько-нибудь за эти годы ты поумнел?
— Поумнел! — Фесюк тихо рассмеялся. — Академию кончил! Ну, и семь классов вечерней школы при мебельном комбинате в Мордовии.
— С чего это тогда у тебя началось? — Порывистому Дудару не сиделось, он не мог унять свое волнение, вскочил, походил вокруг стола. — Был мужик как мужик. Будь посмелее, как мы с Джумачуком, бросил бы свое плотницкое дело, поголодал бы некоторое время, но занимался бы своим любимым резьбарством. Теперь тоже был бы знаменит… и вообще жил в достатке. Резьбарь — это фигура!..
— Когда это мы тебя проглядели — не пойму! Чем эти гады, оуновцы, охмурили тебя? — спросил Джумачук.
— Оуновцы! — хмыкнул Дудар, снова присаживаясь к столу. — Бандиты, убийцы, садисты, грабители, бешеные волки! Какое отношение имеют к украинскому народу эти выродки? Это чистые фашисты, прикрывающиеся именем украинского народа. — И он ударил кулаком по столу.
— Побереги руку, — сказал Джумачук, — работать придется.
— Да с декоративной тарелки все началось, будь она неладна, — горестно проговорил Фесюк, все эти горячие и грозные слова Дудара приняв на свой счет.
— С какой это тарелки? — Дудар переглянулся с Джумачуком.
— Да помните, случилось это в первые месяцы войны. К нам в село приезжал именитый проводник ОУН из Львова, и войту понадобилась тарелка для преподнесения хлеба-соли.
— Ну помню, помню, — расплылся в улыбке Джумачук.
— И я не забыл, — сказал Дудар, напряженно уставившись на Фесюка.
— Вы-то свои тарелки спрятали…
— Еще бы! — сказал Джумачук.
— Я этому гаду войту вот фигу показал! — И Дудар сунул Фесюку фигу под нос.
— А мне-то свою тарелку пришлось отдать. Висела она, как вы помните, на стене, у всех на виду.
— Ну и дурак! — сказал Дудар.
— Ясно, дурак. — И Фесюку пришлось рассказать про всю свою жизнь — с тех первых месяцев войны и по сегодняшний день, почти что за целых тридцать три года.
Его слушали молча и напряженно.
— Значит, Иванну не ты убил? — Дудар испытующе, как следователь, не спускал с Фесюка глаз.
— Иванну? — Фесюк сильно удивился, посмотрел на Джумачука, посмотрел на Дудара. Не шутят ли они? — Как это могло вам прийти в голову? За что же мне было ее убивать?
— Не знаю, не знаю, народ и тогда так говорил, и сейчас так считает — ты убил Иванну, — с той же категоричностью и прямотой продолжал Дудар.
— Нет, не я, не я… Придет же такое в голову! Жили мы дружно, сами это знаете, часто бывали у нас. Чем же Иванна могла провиниться передо мной? — Снова Фесюк посмотрел на Джумачука, посмотрел на Дудара.
Джумачук решил внести некоторую ясность:
— Говорят, убил, чтобы жениться на другой… Будто бы у той было полсотни моргов землицы…
Фесюк грустно улыбнулся:
— Чьи-то выдумки. Да и какие полсотни моргов землицы могут быть у человека при советской власти?..
— Ну, тогда еще не все было ясно, — проговорил Дудар. — Могли быть и надежды. Были под австрияками, поляками, мадьярами, румынами, немцами, иди знай, как могли поделить Европу и где могли оказаться Карпаты.
— Нет, — сказал Фесюк, — об убийстве Иванны я узнал только через две недели. Убийцы мне ведь не докладывали. Даже среди своих дружков там умели держать язык за зубами. Хотел было рассчитаться с надрайонным проводником, но его сильно охраняли эсбеисты. Потом стал охотиться за войтом — сотенным — понял, что это дело его рук… Да кончилось это для меня «волчьей ямой»… Работал на строительстве схронов, блиндажей, всяких запасных ходов и выходов к ним. Мне повезло: остался жив… Чтобы сохранить в тайне свои зверячьи берлоги, бандеры потом обычно убивали всех причастных к работе… — Он вздохнул, устало потер лоб, точно силясь снять с себя это наваждение. — Нет, в смерти Иванны я не виноват, хотя всякое было в моей жизни…