— Да, тяжелые были времена, — сочувственно проговорил Джумачук. — Тогда сын убивал отца, брат брата. Вот тут недалеко, в Соколивке, живет один тип, недавно вернулся из колонии. Так он в те годы ночью пришел к брату, держал брата за руки, когда другие из боевки рубили ему голову секирой…
— Как думаешь жить? Не тянет ли резьбарство? — круто повернул разговор Дудар.
— Заниматься резьбарством? Нет, благодарствую, отучили. Я как только вернулся, то первым делом закопал в саду все инструменты, какие нашел в хате. Чтобы не было никакого соблазна. Вся надежда у меня, как и раньше, на топор и рубанок, — ответил Фесюк.
— Хорошее ремесло, ничего не скажешь. Плотник и столяр в колхозе — тоже почетная фигура, работы всякий день невпроворот, — согласно закивал головой Джумачук.
— А вишенками или другими сувенирами тебя еще не соблазняли? — спросил Дудар.
Хотел Фесюк рассказать о предложении Гриня Кривого «кооперироваться», но промолчал, стало стыдно.
Дудар посмотрел на часы, поднялся:
— Ну, мне пора в дорогу, надо успеть до вечера в Коломыю и обратно.
Встали и Фесюк с Джумачуком. Вышли во двор, а потом направились по тропке вниз, к дороге, проводить Дудара. Там стояла «Волга».
— Заходи, — сказал Дудар, протягивая Фесюку руку. — Покажу последние работы, чайку попьем. — Он забрался в машину и укатил в Коломыю, где у него в музее готовилась персональная выставка, приуроченная к шестидесятилетию со дня рождения.
«Невообразимо, невообразимо, гуцул — на «Волге», к тому же гуцул-резьбарь, который при панской власти всегда нищенствовал!» — думал Фесюк, глядя вслед удаляющейся машине.
— Может, Василь, проводишь меня до мельницы? — Джумачук подергал его за рукав.
— Что ты говоришь?
— Говорю, может, проводишь меня до мельницы?
— Провожу, провожу, — охотно закивал головой Фесюк, — и по селу пройдусь. А то одному как-то еще непривычно. Что это за дворец ты строишь позади старой хаты? Высоко, высоко ты забрался, Джумачук…
— Ну, дворец не дворец, а дом на шесть комнат со всеми удобствами — это правда. Ведь и дочка с семьей живет у нас, народу много. Не хочешь подняться ко мне? И на работу моих строителей взглянешь, может, что и посоветуешь, ведь этих домов тебе пришлось построить много?
— Я им давно счет потерял, — ответил Фесюк.
— Вот видишь, вот видишь, — обрадованно сказал Джумачук.
Высоко строился дом Джумачука, чуть ли не на самой макушке самого высокого горба.
— Да как ты туда материал возишь? — остановившись, с изумлением смотря на верхушку горба, спросил Фесюк.
— До двухсотметровой отметки на грузовиках, потом — на тракторе. Трактор неплохо тянет.
— Так, наверное, очень дорого все обходится?
— Вдвое дороже, чем строиться внизу. Можно два таких дома поставить.
— А как же там будешь обходиться без воды?
— Зачем же без воды? Будет вода. Для этого роем колодец.
— Да какая же глубина должна быть у колодца?
— От двадцати до двадцати пяти метров.
— Да как же его рыть?
Джумачук улыбнулся, посмотрев на Фесюка как на ребенка.
— Роют. Две тысячи стоит работа.
Джумачук легко поднимался по тропке, Фесюк — с остановками. То и дело ему надо было отдышаться.
— Вот что значит, Василь, долго не бывать на Карпатах. Наши раз десять на дню поднимаются вверх-вниз — и ничего, сердце стучит ровно. Иная баба и за спичкой побежит с горба на горб, и поболтать с сусидями.
— Высоко, высоко все-таки ты поднялся, — на этот раз надолго остановился Фесюк, привалившись к стволу смереки.
— Люблю простор, Василь. Да свежий воздух. Да тишину. А ночью выйдешь из хаты — хватай рукой звезду, висит над самой головой. Нет, брат, Карпаты ни на что нельзя променять. Вот зовут и в райцентр — в Техникуме прикладного искусства преподавать, и в Ивано-Франковск — не еду, пусть дурака ищут в другом месте.
— Так на какой ты отметке живешь?
— До меня пятьсот метров, Василь…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Через три дня Дудар и Джумачук снова появились у Фесюка.
— Одевайся, пошли к председателю. Ждет нас к одиннадцати часам, — стал торопить Дудар.