— Ну как, Василь Петрович, что-нибудь надумал насчет вишенок?
Почему-то Фесюка этот голос сегодня раздражал.
— Не кричи ты, пожалуйста, я не глухой.
Кривенюк нехорошо, с обидой посмотрел на него:
— А раньше ты чего-то не замечал мой голос?
— Старею, значит. — Фесюк отложил топор, закурил, нервно протянул пачку Гриню Кривому. Тот отрицательно покачал головой. — Ну, а насчет вишенок что тебе сказать? — продолжал Фесюк. — Не нужны они мне, хоть и понимаю, золотые у тебя вишенки. — Усмехнулся: — Своих, говорят, в саду бывает столько, что некуда их девать, птицам остаются. — Он положил руку на топорище. — Моя профессия вот — топор…
Все еще нехорошо глядя на Фесюка, Кривенюк разочарованно проговорил, уже снизив голос:
— Да, зря, зря… А я-то думал, планы строил…
— Возьми в компанию референта, может, меньше доносов будет писать. А то ходит по селу без дела, звереет от тоски… — Фесюк искоса посмотрел на Кривенюка.
Тот отскочил в сторону, точно его ужалила змея:
— Да с ума ты сошел, Василь Петрович? Взять этого гада?
Фесюк прикрыл уши, взяв пример с деда, прожигающего сопилки в своей прокопченной избушке.
— Подумай, подумай, а то и впрямь закатает доносами, — посоветовал, усмехаясь, Фесюк. — Деньги-то не пахнут, — добавил он, затоптав сигарету, чем дал понять Гриню Кривому, что разговор надо кончать, надо работать, работы тут много, и спешная.
А перед Новым годом, когда все работы в школе были закончены и чуть ли не все село включилось в подготовку школьного новоселья, Василий Петрович взял свой видавший виды чемоданчик и, послушавшись совета председателя колхоза, поехал в Коломыю. Накупив здесь подарков и игрушек, он снова сел в автобус и направился дальше, в соседний район, в то село, где учительствовал сын Максим.
Село было большое, ничуть не меньше райцентра. Он нашел и улицу, и дом, где жила семья сына, нерешительно вошел во двор. Цепким взглядом, брошенным по сторонам, он увидел много всякого народа на громадном дворе, разгороженном кривыми жердочками на четыре квадрата, с новыми двухэтажными каменными домами по восемь квартир в каждом. Почему-то при его появлении все находившиеся в первом квадрате приутихли, обернулись в его сторону. Или это ему показалось? Повисли на жердочках детишки, внимательно следя за каждым его шагом.
Он в нерешительности остановился у недавно сколоченной горки, сиротливо возвышающейся на асфальте посреди двора — зима была бесснежной, ждали снега к Новому году, — оглядываясь по сторонам, скользя взглядом по лицам взрослых и ребятишек.
К нему подбежали два мальчика шести — восьми лет, в лыжных костюмах, один — с хоккейной клюшкой.
— Вам кого, дедушка? — спросил мальчик с клюшкой, старший.
Василий Петрович стал объяснять… Мальчишки заволновались, к ним подбежали другие. Все стали кричать:
— Куда же подевался Андрейка? К нему приехал дедушка, а он где-то ходит со своей мамой!
Первые два мальчика наперегонки бросились в дом. Он пошел за ними, но остановился на почтительном расстоянии от крыльца. Мальчишки исчезли за дверью. Оставшиеся окружили его, внимательно заглядывая ему в глаза, перешептываясь:
— Это дедушка Андрейки, приехал издалека, наверное, погостить на Новый год…
Но вот дверь на крыльцо раскрылась, и на пороге показался человек, без пиджака, но при галстуке, чуть выше среднего роста, смуглый, с пышной шевелюрой, с темными цепкими глазами, и настороженно посмотрел в его сторону.
«Не Максим ли?» — обожгло Василия Петровича, и вдруг потяжелевший чемоданчик в его руке чуть ли не сам собой стал сползать на землю. Он бросил его у ног, сорвал шапку, обнажив седую голову, и, сдерживая себя, чтобы не побежать, степенно, насколько хватало сил, направился к крыльцу.
Человек в галстуке настороженно и отчужденно смотрел на него.
— Я не ошибаюсь… вы не Максим Фесюк?..
— Да, Максим, — дрогнувшим голосом ответил человек в галстуке, — но только не Фесюк, а Капуляк, по матери…
Тогда Василий Петрович раскинул руки и, стиснув в левой шапку, поднялся на первую ступеньку. Максим сделал шаг назад. Но Василий Петрович взял его за руку, припал к ней губами, как это было принято при панах, и горько зарыдал, произнося:
— Прости, сынок, прости, кругом я один виноват…
Внизу раздается голос внука, Андрейки:
— Дедо, пора домой. Я уже пришел, спускайся вниз!
Дед молчит, переглядывается с плотниками.
— Ну, ребята, шабаш, — говорит бригадир. — Андрейка пришел!