А что знал он, то во время коротких встреч за завтраком или за ужином узнавал у него отец-бургомистр. Днем Михайло Борисюк пропадал по делам и чаще всего обедал с гитлеровцами, для которых каждый день готовилось обильное угощение.
Мы идем с братом Олены Иваном Петровичем Смеречуком по главной дороге села, потом по-над берегом Быстрицы-Надворнянской. Кружим по проулкам, пока не доходим до огорода, распаханного напротив двухэтажного, городского типа дома.
— Вот здесь тогда находился полицейский участок. Называли его и комендатурой. Во всех случаях начальника величали комендантом. Здание потом сгорело, кажется, кто-то поджег.
— А куда делся фундамент? — спрашиваю я.
— Фундамент разобрали для новых хат, земля пошла под огород.
Я слушаю печальную повесть про арест и гибель зеленовских комсомольцев.
Олена и брат ее Василий в день ареста — это было седьмого октября — как раз собирались перейти на нелегальное положение. У Олены даже был собран узел с вещами. Но уйти они не успели, на них донесли. Пришли за ними полицаи из местных оуновцев Василий Йосипенко и Ярослав Обрубанский и, угрожая карабинами, вытолкали из хаты. Остальным велели сидеть дома, никуда не отлучаться.
Вечером те же Йосипенко и Обрубанский пришли за отцом, тоже повели в участок.
Аресты в тот день шли по всему селу. Хватали коммунистов, комсомольцев, советских работников, всех сочувствующих советской власти.
Вокруг участка стоял усиленный наряд полицаев. Кроме винтовки или автомата каждый при себе имел еще увесистую палку. И комендант Нечай в том числе. Они градом ударов встречали каждого арестованного.
В тот день было схвачено шестьдесят три человека. Ночь они провели в участке. Какие-то доброхоты из дежурных полицаев советовали комсомольцам сдать свои членские билеты коменданту, попросить у него прощения: «Мол, это черт попутал вступить в комсомол». Или: «Насильно записали в эту ячейку». Но ни один из семнадцати не пошел на эту провокацию. Никто не сдал комсомольского билета, хотя у многих он был с собор.
А утром приехал долговязый немец-гестаповец, вместе с ним — двое солдат с овчарками. Расположившись в самой большой комнате, они начали допрос.
Перед допросом полицаи швыряли арестованного на скамейку, двое садились ему на ноги, двое других хватали жертву за голову и руки, а пятый из команды экзекуторов — это был Йосипенко или Обрубанский — наносил удары палкой по спине. Полагалось или двадцать, или десять ударов — как прикажет комендант Нечай.
Потом избитого до полусмерти подводили к столу, за которым восседали приехавший гестаповец и дьяк-бургомистр Борисюк.
Михайло Борисюк бегло переводил ответы сельчан на немецкий. В молодости он служил в австрийской армии, хвалился, что даже в одном полку с самим фюрером, имел такой же высокий воинский чин — ефрейтор.
Но Михайло Борисюк не просто переводил. Он еще комментировал ответы, давал каждому из своих «сусидив» исчерпывающую характеристику, особенно комсомольцам, подсказывал и наказание.
Когда «сусид» пытался оказать полицаям сопротивление, дерзил или не отвечал на вопросы немца, он получал еще десять или двадцать ударов палкой — как прикажет господин комендант.
На Олену спустили одну из рвущихся с поводка овчарок. Став на дыбы, она схватила Олену за плечи и сильными когтистыми лапами содрала с нее половину кофты, окровавив всю грудь.
Василий бросился спасать сестру, потом — с поднятыми кулаками — на полицаев. Те схватили его под руки, подвели к двери. Василий думал, что его сейчас вышвырнут на улицу, но ему сунули руку в дверь и прищемили со всей силой.
Крик Василия Смеречука слышали за километр. Ему сломали пальцы правой руки.
Под вечер к комендатуре подъехали крытые брезентом грузовые машины. Полицаи снова взяли палки в руки. Стали на почтительном расстоянии друг против друга. Арестованных из здания выпускали по одному. Они должны были пройти к машинам сквозь строй. Наиболее старательные из полицаев-оуновцев успевали им нанести по два и по три удара.
А полицаи, стоявшие в машинах, хватали подбежавшего за волосы или за ворот, швыряли в кузов, ударом приклада валили с ног. Укладывали друг на друга, вповалку.
Когда их привезли во двор гестапо в Станиславе, трое лежавших внизу уже не поднялись. Они были мертвы.
В живых остались шестьдесят зеленовцев.
Я еду в Ивано-Франковск, бывший Станислав.
Сижу в областном государственном архиве. Мне дают «дело» с протоколами допросов комсомольцев села Зеленого. Есть в нем и несколько протоколов допросов коммунистов и сельских активистов. Сотрудница архива рассказывает мне, что эти документы сохранились совершенно случайно. Удирая из Станислава, гестаповцы торопились сжечь свой архив. Но это было не так просто сделать. Архив был громадный! Только в Павливском лесу, который находился недалеко от города, гитлеровцы вместе с оуновцами расстреляли 127 тысяч жителей Станислава и окрестных сел. С немецкой аккуратностью на каждого кроме протокола допроса заводилась еще регистрационная карточка. Все это хранилось в десятках тысяч папок. Как же можно было их сжечь за день или два? Советские войска в это время уже вели бои на подступах к городу.